Чтение онлайн

Мэрилин Мэнсон был стопроцентным главным героем для такого закомплексованного писателя, как я. У него был характер человека, делающего все для того, чтобы завладеть симпатиями людей. И тогда, когда он завоевывает их расположение, он поворачивает его против них самих. Его история, названная, к примеру, "Раплата", могла бы уместиться на шестнадцати страницах и могла быть отвергнута семнадцатью журналами и до сих пор пылиться вместе с остальными моими шедеврами в родительском гараже. Но это была слишком хорошая идея для того, чтобы предать ее забвению. На дворе стоял 1989-й год и Miami's 2 Live Crew стали хэд-лайнерами, так как большинство владельцев музыкальных магазинов были привлечены к штрафам за продажу их бесстыдного альбома. Многие "ученые мужи" выступили в их защиту, пытаясь доказать, что их тексты не просто набор непристойных слов, а искусство. Очевидно целая цепь высокоразумных реминисценций заключалась в их рифмах типа: "Маленькая Мисс Нелепица села на креслице, широко раскинув ножки/Вот пришел паучок, заглянул в нее - хороша пи…ешка." В то время я штудировал книги по философии, гипнозу, криминальной и массовой психологии, не забывая и оккультизме. Начитавшись всего этого, я чувствовал себя конкретно разбитым и подолгу отсиживался у телевизора, смотря всякую чушь типа "Удивительные Годы" или всевозможные ток-шоу, и офигевал, насколько все-таки тупы американцы. Все это вдохновило меня на создание своего собственного "научного" проекта, дабы доказать, что белая группа, исполняющая далеко не рэп, может не менее потрясти публику своими стишками.

КРУГ ШЕСТОЙ - ЕРЕТИЧНЫЙ

Так как никто не собирался публиковать мои вирши, я договорился с Джеком Кирни, владельцем небольшого клуба Скуиз, что буду декламировать свои творения перед началом ежевечерних шоу. Таким образом я мог хоть как-то донести свою поэзию до людей. Теперь каждый понедельник я нелепо возвышался за микрофонной стойкой на маленькой сцене, читая недалекой публике стихи и прозу. Если кто-то высказывался против, я посылал его на три буквы, но внутри все равно чувствовал, что моя поэзия не сдалась никому из этих людей. Я мечтал стать музыкантом, и все, что мне было нужно, так это несколько родственных душ, согласных пройти со мной сквозь ад. На Южном Побережье Майами есть одно чудесное место, именуемое Китчен Клаб - заведение, являющееся меккой для местных индустриальных банд. Там же располагается грязненькая гостиница, вечно забитая проститутками, торговцами наркотиками и прочем отрепьем, во дворе которой есть бассейн с вечно грязной водой, загаженной блевотинами и мочой. Каждую пятницу я снимал номер в этой клоаке и под конец уикенда обнаруживал себя разбитым и блюющим после гиганского количества "отверток" и подобных гремучих смесей. В одну из пятниц я приперся в клуб со своим приятелем по театральному классу, которого звали Брайен Тютюник. Я был одет в голубую куртку военно-морского образца с надписью "Иисус Спасает" на спине, полосатые штаны и военные ботинки. Тогда я думал, что выгляжу круто, хотя на самом деле выглядел круглым мудаком ("Иисус Спасает"?). Когда мы вошли внутрь, я сразу обратил внимание на белобрысого парня, растекшегося по барной стойке, курящего сигарету и ржущего без умолку. Я подумал, что он ржет надо мной, но когда мы прошли мимо, он даже не повернул головы. Он смотрел в пустое пространство, хохоча, словно безумец… Под звуки лайбаховской версии "Life Is Life" я озирался по сторонам и вдруг заметил прикольную девчонку с черным хайром а lа Goth и огромным бюстом (таких мы называем бисквитами Дракулы). Стараясь перекричать музыку, я объяснил ей, что у меня есть номер в отеле и пригласил к себе в гости. Однако она ответила, что пришла ни к кому иному, как к этому смеющемуся идиоту. Она подвела меня к стойке, и я спросил, о чем он так ржал. В витиеватой форме он объяснил, что смеется надо всем, чем захочет. Он снова начал хихикать, и сквозь его смех я различил что-то насчет головного мозга, но в любом случае это шоу прикололо нас обоих. Звали этого придурка Стефен, и он объяснил, что ненавидит, когда кто-нибудь называет его Стив, так как его имя пишется Stephen, а не Steven. Мы продолжали говорить о всякой ерунде, когда в зале заиграла вещь Ministry "Stigmata", и толпа панков и готов начала безумно слэмовать, причем основную бучу наводил женоподобный парень с красными волосами, в узкой футболке и леопардовых портках (в конце концов этот субъект стал нашим вторым басистом). Стефен тем временем втирал мне о том, что если мне нравится Ministry, то меня должны приколоть Big Black и стал описывать нюансы гитарной игры Стива Альбини и поэтическую концепцию его альбома "Songs After Fucking". В конце концов мы обменялись телефонами и он позвонил на следующей неделе, сказав, что хочет подогнать мне "Songs After Fucking" и еще кое-что интересное. Помимо Big Black он притащил запись команды Rapeman, мы долго обсуждали достоинства и недостатки обеих групп, с тех пор стали постоянно зависать вместе, заниматься писаниной и шляться по концертам дерьмовых флоридских команд. Однажды вечером после одного из таких шоу мы пришли ко мне домой и решили выбрать из моих стихов самые достойные для того, чтобы положить их на музыку. Я очень надеялся, что новый друг владеет хоть каким-то инструментом, так как, судя по разговорам, хорошо разбирался во всем, что касается электроники и саунда. Я спросил его, но в ответ получил долгий монолог в лучших традициях Стефена о том, что его брат - джазовый музыкант, играющий по кабакам на клавишах и перкуссии. Под конец этого монолога, он сознался: "Вообще-то я играю на барабанах, хе, хе-хе, на барабанах, хе-хе-хе, на различных барабанах, хе-хе!" К несчастью, я абсолютно не расчитывал на присутствие "живых" барабанов в своем творчестве, так как многие идустриальные команды в то время уже вовсю использовали драм-машины. "Покупай клавиши и давай играть," - подвел итог я. Стефен так и не появился в первой инкарнации моей группы, зато вскоре я познакомился с еще одним персонажем, который меня достаточно приколол. Я встретил его в музыкальном магазине в Корал Скуеар Молл, когда покупал Judas Priest и Mission U.K. в подарок Чаду на День Рождения. Этот экзотический скелет со Среднего Востока со шнобелем покруче чем у Брайена Мэя работал в магазине продавцом. Бэйджик на рубашке идентифицировал его как Джорди Уайта. С ним в паре работала некая девица по имени Линн, которая по агентурным данным осчастливила минетом добрую половину флоридских музыкантов, включая и Джорди, но исключая меня. Кстати, год спустя мы с Джорди организовали стеб-проект под названием Mrs. Scabtree и сочинили песню о наследстве, оставленном Линн флоридской сцене. Песенка называлась "Герпес", и Джорди пел ее, одетый как Дайана Росс, а я стучал на барабанах, сидя на чемодане вместо табуретки. Как я выяснил, экзотический скелет нарезал на басу в death-metal составе Amboog-A-Lard. Я не хотел переманивать его, а только попросил порекомендовать толкового басиста, на что он ответил, что в Южной Флориде их просто нет, и был прав. Не теряя надежды, я обратился с просьбой к Брайену Тютюнику. предложив ему стать нашим басистом. Я знал, что это было неправильно с самого начала, так как Брайен неоднократно говорил о том, что сам хочет сколотить банду, в которой, как я понял, места для меня не находилось. Он думал, что окажет мне честь, присоединившись к нам как часть ритм-секции, а не в качестве фронтмена, которым он хотел быть, но это была небольшая честь, так как он был и остается хреновым басистом, вегетарианцем и фанатом Боя Джорджа. Он отыграл с нами пару концертов, после чего был уволен. Чуть позже он собрал дерьмовенькую индустриально-металлическую команду под названием Collapsing Lungs, думая, что она является божьим даром для тысяч фэнов. Но они не стали божьим даром даже после подписания контракта с Atlantic Records. Посредственная игра и песни о спасении морских черепах никогда не были им на руку и не помогли их карьере. Я нашел очередного участника своей группы на одной квартирной попойке. Упитый тип с сальным коричневым хайром и длинными обезьяньими руками плюхнулся рядом со мной на кушетку и сказал, что он, между прочим, гей. Он представился как Скотт Патески и сказал, что отлично рубит в технике звукозаписи и, что самое главное, у него есть четырехдорожечный магнитофон. Он оказался первым реальным музыкантом, с которым мне пришлось работать. Мы договорились созвониться на следующий день, но когда я позвонил, его мать скорбно ответила: "Вы знаете. Скотта здесь нет. Он в тюрьме." Оказалось, этот олух угодил в полицию за вождение в нетрезвом виде после вчерашней вечеринки. Мой новый знакомый и раньше играл в различных рок и нью-вейв командах, но практически все ею бывшие коллеги ненавидели его за претенциозность и манию величия. Теперь мне предстояло придумать себе подходящий псевдоним, так как писать о самом себе в 25-ю Параллель было достаточно глупо. Словосочетание Мэрилин Мэнсон как нельзя лучше отражало символ современной Америки, именно того человека, которым я хотел стать. Все лицемерие, с которым я сталкивался в жизни, начиная с миссис Прайс и заканчивая Мэри Бет Крогер, как нельзя лучше помогло мне понять, что все мы имеем светлую и темную половины и каждая не может существовать без другой. Когда я читал "Потерянный Рай", я открыл одну интересную истину. После того, как Сатана и его окружение взбунтовались против Бога, тот, в свою очередь, ответил им тем, что создал человека. Со слов Джона Мильтона, появление человека - плод не только божьей милости, но и сатанинского зла. Почему-то мало кто до сих пор интересуется первой частью моего псевдонима, спрашивая в основном о Чарльзе Мэнсоне. Не стоит забывать, что Монро, этот символ красоты и роскоши, также имеет свою темную половину, как Мэнсон имеет свою светлую. Балансирование между добром и злом и выбор, который мы делаем между ними в той или иной ситуации - это и есть то, что формирует нас как личность. В то время Чарльз Мэнсон снова выплыл из небытия, и внимание масс опять было приковано к этой неординарной личности. Еще в школе я приобрел его альбом "Lie", на котором он исполнял прикольные песни типа "Garbage Dump" и "Mechanical Man", вдохновившую меня на написание собственного шедевра под названием "My Monkey". "Mechanical Man" стала началом моей идентификации с Мэнсоном. Как ни крути, он был уникальным философом, намного более интеллектуальным человеком, чем многие, проклинавшие его. Но в то же самое время интеллект делал его эксцентричным и безумным, потому что экстремальность человеческой натуры вне зависимости от способов ее выражения и направленности не укладывается в рамки общепринятой морали. Когда мы облекли пять моих стихов в музыкальные рамки, то поняли, что готовы показать Южной Флориде наши уродливые личины, стратегически скрытые гримом. К несчастью, Стефен так и не обзавелся клавишами, так что на его место был рекрутирован прыщавый перец по имени Перри. Еще одной проблемой, преследовавшей меня еще с Христианской школы, была боязнь сцены. В четвертом классе преподаватель драмы определил меня играть Иисуса в школьной постановке. В сцене распятия я должен был быть облачен в одну набедренную повязку и не придумал ничего лучшего, как стащить у отца старое полотенце и обмотать его вокруг талии, не одевая трусов. После того, как я умер на кресте, я пошел за кулисы, но тут же был окружен старшеклассниками, которые сорвали полотенце, отхлестали меня им и погнали голым по коридору. Это был один из самых страшных ночных кошмаров, ставших реальностью: бег по коридору в голом виде на глазах у девчонок, которые тебе нравятся, и парней, которые тебя ненавидят. Конечно, я не боялся сцены панически, но обида на Иисуса до сих пор не дает мне покоя. Наше первое шоу прошло в Черчилль Хэдэвэй в Майами. Толпа из двадцати ликующих зрителей приветствовала нас. Брайен, "толстый парикмахер" (по нашей традиции переименованный в Оливию Ньютон-Банди), терзал струны баса, Перри, "прыщавая голова" (он же За За Спек) - клавишные и Скотт, "фашист четырех трэков" (Дэйзи Берковиц) - гитару. Мы использовали драм-машину Скотта Yamaha RX-8, и когда Скотт однажды покинул нас, никогда больше ей не пользовались. Я был одет в футболку с изображением Мэрилин Монро с мэнсоновской свастикой, нарисованной у нее на лбу. Капли крови из расчесанной родинки под соском просочились сквозь футболку и запачкали ее левый глаз. Кровь на майке была, как ни крути, результатом моего вживания в образ Мэрилина Мэнсона, включающего в себя порезы и прочее уродование своего тела. Мы начали с одного из моих самых любимых произведений Телефон". "Я разбужен постоянным треском телефона,"- начал я, и мое карканье переросло в рык. "Сны забились в уголки моих глаз, а рот пересох. Снова звонок, я медленно встаю с постели. Остатки эрекции в штанах словно незванный гость. Снова звонок. Я осторожно иду в ванную, чтобы не показывать свое естество другим. Я умываюсь и обливаю себя туалетной водой. Снова звонок. Я передергиваюсь, ибо утомлен звонками, которые все повторяются и повторяются. Я медленно, лениво иду в кабинет отца, где он постоянно курит сигары, сидя в кресле-качалке. Ну и вонь!" Концерт продолжался, и я практически не помню, что творил на сцене, и пришел в себя только когда очутился в сортире и проблевался. Я думал, что это было ужасное шоу как для зрителей, так и для артистов, но чудесная вещь случилась, когда я распластался над гремучей смесью из пиццы, пива и орешков. То были аплодисменты, доносящиеся из зала. Я почувствовал, что во мне что-то поднимается, и это далеко не очередная порция блевотины. Это было чувство гордости и самоудовлетворения. Я понял, что хочу, чтобы мне всегда апплодировали, чтобы люди на моих концертах просто обоссывались от счастья. Я понял, что могу быть знаменитым. Наш первый реальный концерт состоялся в Реюнион Рум. Помню, как я подошел к менеджеру и главному ди-джею Тиму и сказал примерно следующее: "Слушай, парень, у меня есть команда, мы хотим сыграть здесь за пятьсот баксов." Хочу заметить, что обычно группы нашего уровня брали от пятидесяти до ста пятидесяти грин за выступление, но Тим, как ни странно, согласился. Это был урок номер один в мире шоу-бизнеса: чем больше ты ведешь себя как рок-стар, тем больше народу на это покупается. После концерта мы без сожаления расстались с "Прыщавой Головой" и "Толстяком", и у них не возникло вопросов по поводу своей отставки. Тогда же мы переманили к себе Брэда Стюарта, того красноволосого парня, что отплясывал в Китчен Клабе. До встречи с нами этот красавец нарезал в банде под названием Insanity Assasin, где помимо него рубились басист Джой Блевотина и вокалист Ник Ярость, низкорослый коренастый парень, который наивно полагал, что на самом деле он высок, худ и красив. Было несложно переманить Брэда к нам в качестве басиста (в Insanity Assasin он терзал гитару), так как у нас уже были заслуги на локальной сцене, о нас уже знали и мы имели более при-кольные сценические псевдонимы. Так Брэд стал Гиджетом Гейном. Тогда же к нам присоединился и Стефен, став Мадонной Уэйн Гэси. Не знаю, хорошо это или плохо, но в нашем шоу уродцев появился еще один персонаж. Ее звали Нэнси, и она была шизоидной девицей, причем шизоидной на всю голову. Она водила дружбу с моей девушкой Терезой, одной из первых девчонок, которых я встретил после дурацкой истории с Рэчел. Я искал кого-нибудь, с кем можно было общаться более душевно, нежели с этой проклятой моделью, и нашел такого человека на концерте Saigon Kick в Баттон Саут. Тереза была из того же теста, что и Тина Поттс, Дженнифер и многие другие девицы, с которыми я общался в Огайо. Что касается Нэнси, то я видел ее и раньше: еще работая в музыкальном магазине, я обратил внимание на это хиппово-готическое чудо в черном подвенечном платье.

Когда Тереза познакомила меня с ней год спустя, Нэнси сбросила пятьдесят фунтов и выглядела как "я -худа -и -я -хочу -от -платить -этому -миру -за -то -время -когда -я -была -толстой -и -имела -асексуальный -вид". Однажды я рассказал ей о своих идеях будущих шоу, и она настолько запала на них, что, никого толком не спросив, вошла в состав группы, словно клещ под слоновью кожу. Наши перформансы на сцене доходили до гротескного разврата. В первое время я держал ее на поводке на протяжении всего выступления, но потом она сказала, чтобы во время шоу я бил ее по лицу, и я начал это делать. Возможно, что-то заклинило в ее мозгу, но мне показалось, что Нэнси начала в меня втюриваться. Это было далеко не на пользу ее бойфренду Карлу, длинному студнеобразному парню с толстыми ляжками и женоподобной фигурой. Посколько мы с Нэнси продолжали разыгрывать на концертах все более откровенные сцены боли и господства, при этом ни разу не трахнувшись, я понимал, что в один прекрасный момент может лопнуть терпение и Карла, и Терезы, и всего общества. На одном из концертов во время песни "People Who Died" мы посадили Нэнси в клетку, и я со всей дури дернул за цепь, на которой ее держал. Цепь оторвалась и изо всех сил хлестнула меня поперек глаз, оставив огромный шрам. Всю вторую половину концерта я смотрел на окружающий мир сквозь красную пелену. Кстати, тогда же я заинтересовался опасностями и угрозами, которые могут приносить невинные на первый взгляд детские фильмы, книги и предметы типа металлических коробочек для ланча, которые, между прочим, были запрещены во Флориде из-за того, что дети часто лупили друг друга этими отнюдь не мягкими штуковинами. Во время исполнения песни "Lunchbox" я постоянно поджигал такую коробку, раздевался и танцевал вокруг нее, якобы вызывая демонов. Вскоре я попал в Нью-Йорк и там написал свою первую настоящую песню. Девица с экзотическим именем Азия, которую я встретил, когда она работала в Макдональдсе в Форт Лодердейле, проводила лето в Нью-Йорке и предложила слетать туда вместе с ней на уикенд. Так как с Терезой у нас тогда не клеилось, я согласился - в основном потому, что мне было по большому счету наплевать на Азию, а предстоящая халява выглядела довольно заманчиво. К тому же я надеялся найти там какой-нибудь пристойный лейбл для своей банды и прихватил с собой демо-ленту. Нам всегда не везло с демо, так как то, что записывал Скотт, было больше похоже на школьную индустриальную команду, а мне грезился более злой и откровенный панк-рок. Манхэттэн обернулся для меня разочарованием. Как оказалось, Азия гнала насчет своего возраста и работала в Макдональдсе по документам своей сестры, так как была еще слишком зеленой. Я был расстроен тем, что еще одна девка меня надурила, и смотался из ее аппартаментов при первой возможности. Блуждая по улицам, я был приятно удивлен, встретив пару клубных тусовщиков из Южной Флориды, которых звали Эндрью и Сьюзи. Выглядевшие стильно в клубах, при дневном свете и без грима они представляли довольно жалкое зрелище - два эксгумированных трупа лет на десять старше меня. В их комнате в отеле я обнаружил такую неизвестную для меня ранее вещь, как кабельное телевидение с общественным подключением. Я проводил часы, лазая по каналам и смотря проповеди Пэта Робертсона о грехах общества и предлагающего зрителям связываться с ним посредством кредитных карт. Тем временем на соседнем канале какой-то парень смазывал свой член вазелином и также просил связаться с ним тем же способом. Я схватил блокнот и стал писать следующее: "Деньги в лапе, член на экране, кто сказал, что Бог не знал срама?" Ухмыляясь, я представлял лицо Пэта Робертсона, читающего эти строки. "Примите Библию и честно укажите грешникам их место. Эх, чудесно, великолепно, как хорошо, когда представишь на лице своем дерьмо." Итак, "Cake And Sodomy" появилась на свет. До этого я написал порядком песен, но эта была больше, чем хорошая песня. Это был настоящий гимн лживой Америке с ее лживым Христианством. Если телевангелисты старались обрисовать мир в диких красках, то я дал им реальную возможность поплакать. Годы спустя они это сделали. Текст "Cake And Sodomy" все-таки попал к Пэту Робертсону, и он интерпретировал его в лучших традициях в своем Клубе 700. Когда я вернулся из Нью-Йорка, снова начались проблемы. Тереза не приехала встречать меня в аэропорт и не отвечала на мои звонки. Тогда я позвонил Карлу и Нэнси, поскольку они жили совсем близко от аэропорта. "Где, черт возьми, Тереза?
– спросил я.- Я чертовски устал в Нью-Йорке, я торчу как идиот в аэропорту без цента в кармане, я хочу попасть домой и завалиться спать!" "Тереза ушла с Карлом," - сказала Нэнси, и ее холодный тон ясно говорил о ревности, которую я тоже почувствовал. Нэнси заехала за мной и отвезла домой. Когда мы добрались до моей пещеры, она зашла следом. Я хотел отправить ее обратно, но не стал этого делать, поскольку она выручила меня. Я рухнул в кровать, она рухнула на меня, запустила свой язык мне в глотку и заграбастала мой член. Я несколько ошалел, по большей части от нежелания быть кем-либо застуканным, но вдруг почувствовал, что мне настолько осточертела эта ежедневная мораль, что я уже не хочу ничему сопротивляться. Я позволил ей сделать мне минет, чего никогда не делала Тереза, однако от "продолжения банкета" отказался. Когда Тереза и Карл заявились наконец-то меня проведать, мы мирно сидели на кровати и пялились в телек. Карл машинально подошел к Нэнси и чмокнул ее в губы, которые совсем недавно были украшены миллионами частиц моей спермы. Я и не предполагал, что этот невинный сексуальный акт станет началом шестимесячного тотального готического беспредела.

Понуждение по отношению к любви, доведенной до крайности, есть понуждение по отношению к смерти.

Маркиз де Сад

Место - Форт Лодердейл, Флорида. Дата - 4 июля 1990 года. Предмет - ладонь, протягивающая мне таблетку кислоты. Моя подружка Тереза ела эту дрянь и раньше. Шизофреничка Нэнси тоже. Я - никогда. Я держу таблетку во рту до тех пор, пока она не мне не надоедает, и мужественно глотаю. Я погружаюсь в воспоминания о первом концерте Marilyn Manson And The Spooky Kids, полагая, что моих собственных сил скорее всего хватит, чтобы сопротивляться действию чуждого элемента в моем организме. Эндрью и Сьюзи, парочка, подсунувшая мне эту гадость, загадочно улыбаются. Минуты проходят, но ничто не меняется. Я лежу в траве и фокусируюсь на окружающем пространстве, чтобы сразу заметить, если кислота начнет действовать. "Что ты чувствуешь?" - голос спускается с небес, и я вижу лицо Нэнси, наполовину скрытое ее черной шевелюрой. "Ничего," - отвечаю я, озираясь по сторонам, так как не хочу, чтобы нас засекла Тереза. "Мне надо с тобой поговорить," - настаивает она. "Чудесно." "Я начала понимать некоторые вещи. О нас. Я имею в виду, что не забочусь о том, что скажет или подумает Карл. Но нам нужно сказать им, что мы думаем друг о друге. Потому что я люблю тебя, и я думаю, что ты испытываешь то же самое, даже если еще сам не догадываешься об этом. Это не может продолжаться вечно. Я не хочу, чтобы это пересекалось с делами нашей команды." - нашей команды, замечательно!
– "Мы будем стараться. Я имею ввиду, что любовь…" Когда она в очередной раз произнесла слово "любовь", ее лицо засияло, словно рекламный щит, пропагандирующий собственное притворство. Слово "любовь" словно повисло в воздухе, и это было очень забавно. Я понял, что отправляюсь в путешествие без единого шанса на возвращение. "Ты чувствуешь перемены?" - спрашиваю я. "Да, конечно," - страстно шепчет она, словно мы были на одной волне эмоций и состояния. Я очень хочу кого-нибудь, кто чувствовал бы то же, что и я, но, мой Бог, я не хочу, чтобы это была Нэнси. Я не хочу этого! Я встаю и начинаю искать Терезу. Я направляюсь в дом и понимаю, что потихоньку начинаю терять ориентацию на местности. Люди сидят кучками по углам комнат, улыбаются и зовут меня присоединиться к ним. Я продолжаю идти, и дом кажется мне бесконечным. Я прохожу около сотни комнат, хотя, возможно, это была одна и та же комната, потихоньку понимая, что моя подружка развлекается там, где меня сейчас нет. Я возвращаюсь на задний двор, но там почему-то темно и пусто. Я не уверен, насколько долго я был внутри. Я стою словно дурак и озираюсь по сторонам. Невообразимые картины возникают вокруг, словно нарисованные карандашом в воздухе, и исчезают секунду спустя. Я двигаюсь прямо сквозь них и понимаю, что идет дождь. Я чувствую, что дождь идет прямо сквозь меня, сквозь слои света, сквозь эманации моего тела. Нэнси нагоняет меня. Мы идем к подножию холма, к небольшому ручейку, протекающему там. Повсюду, куда падает мой взгляд, я вижу сотни серых жаб, прыгающих по камням и траве. Я давлю некоторых из них своими тяжелыми бутсами и с ужасом понимаю, что не хочу этого делать, не хочу убивать этих существ, у которых есть родители и дети и которые тоже хотят вернуться домой. Нэнси что-то говорит мне, и я притворяюсь. что внимательно ее слушаю. Но все, о чем я думаю сейчас - так это раздавленные жабы. Я понимаю, что это далеко не самая лучшая прогулка, потому что если бы это была нормальная прогулка, Тимоти Лири дал бы кучу объяснений в своих книгах. Я сижу на камне и пытаюсь взять себя в руки, стараясь убедить себя, что это наркотик думает за меня, что настоящий Мэрилин Мэнсон вернется в нужный момент. Или это и есть настоящий Мэрилин Мэнсон, а тот, другой, является его бледной копией? Мой разум крутится словно колесо вокруг моего сознания. Перед моим взором проплывает череда образов: ступени в мою комнату в Кэнтоне, Нэнси в клетке, карточки миссис Прайс, дальше - полисмен в баптистской шапочке, фотографии окровавленных влагалищ, исполосованная шрамами женщина, подвешенная на дыбе, толпа детей, разрывающих американский флаг. И, наконец, лицо, огромное и гротескное, желтое как у больного гепатитом. Его губы черны, а глаза окружены тонкими черными фигурами, похожими на нарисованные руна. Постепенно я понимаю, что это мое лицо. Мое лицо лежит на тумбочке рядом с моей кроватью. Я тянусь к нему и замечаю, что руки покрыты татуировками, которые я только собирался сделать, а лицо на самом деле - обложка пафосного журнала. Звонит телефон, и я снимаю трубку. Женский голос, представившийся как Трэйси, говорит, что видела журнал с моим изображением и это глубоко потрясло ее. Я пытаюсь что-то сказать, но она извиняется, что не может долго говорить и что она хочет увидеть меня сегодня вечером на большом концерте, о котором я раньше не слышал. Я отвечаю, что постараюсь не разочаровать ее, вешаю трубку и погружаюсь в сон.

"Шухер, полиция!" Кто-то кричит на меня, и я открываю глаза. Надеюсь, что уже утро и все кончилось, но с ужасом понимаю, что до сих пор сижу на камне у ручья в окружении мертвых жаб, Нэнси и парня, кричащего, что полиция повинтила всю тусовку. Я всегда был параноиком по отношению к полиции, потому что до сих пор я не делал ничего совсем уж нелегального, но всегда мечтал об этом. И когда вокруг меня много полицейских, я боюсь, что скажу или сделаю что-нибудь такое, за что меня арестуют. Мы убегаем. Дождь прошел, но под моими ногами до сих пор мокро и грязно. Я не хочу быть пойманым. Мы останавливаемся у Шевроле, залитым свежей кровью с крыши до выхлопной трубы. "Что, мать вашу, здесь происходит!?
– кричу я своим спутникам.
– Что это? Что случилось? Ответьте!" Нэнси тянется ко мне, но я отталкиваю ее и вижу Терезу. Она затаскивает меня в свою машину и начинает объяснять, что другая машина просто выкрашена в красный цвет и выглядит облитой кровью только потому, что на ней капли дождя. Но у меня совсем поехала крыша: мертвые жабы, полиция, кровавая машина. Я вижу логику. Все против меня. Я слышу, что что-то кричу, но не понимаю смысла. Я просто хочу выбраться из этого проклятого авто. Я бью в ветровое стекло, трещины паутиной разбегаются по нему, из кулака течет кровь. Тереза шепчет мне в ухо, что понимает, что я чувствую. Я верю ей, и мне кажется, что она также себе верит. Потихоньку я начинаю остывать, и мы возвращаемся на вечеринку. Все люди на месте и ничто не указывает на то, что здесь были копы. Кто-то моментально пытается подшутить надо мной и старается столкнуть в бассейн. Мне кажется, что кислота плюс плавание равносильно смерти, и со всей дури начинаю лупить его, словно куклу, которую могу разорвать на части. Я бью его, не чувствуя боли в разбитых о стекло руках. Я прекращаю битву и предлагаю народу ехать ко мне в гости. Мы залезаем в машину - я, Тереза, Нэнси и Карл - четыре составляющих одного недоразумения. Подъехав к дому, мы вываливаемся из авто и идем прямо в мою комнату, где находим Стефена, нашего сапожника без сапог, лениво смотрящего видак. Он пытается заинтересовать нас фильмом "Кровавый Дом-5". Карл погружается в просмотр этого бреда, а Нэнси, не говоря ни слова, отправляется в ванную. Стефен без умолку болтает о том, какие спецэффекты были использованы в фильме, а я тупо сижу на кровати рядом с Терезой. Внезапно я понимаю, что из ванной комнаты доносится сдавленный, царапающий звук, будто десятки крыс скребутся о кафель, и врубаюсь, что это звук карандаша, которым яростно водят по бумаге. Звук становится все громче, перекрывает треп Стефена и телевизор, и до меня доходит, что это Нэнси отчаянно царапает на бумаге что-то такое, что расстроит мои планы и разрушит мне жизнь. Нэнси появляется в дверях и сует мне записку. Никто не замечает, это строго между нами. Смотрю в экран и собираю свое внимание. Я смотрю на него столь пристально, что не могу сфокусировать взгляд. Сейчас это даже не телевизор, а свет стробоскопа. Я поворачиваюсь и снова смотрю на Нэнси. Я вижу прекрасную женщину с длинными светлыми волосами в футболке Alien Sex Friend, скрывающей ее формы. Это, должно быть, та женщина, что звонила мне… Трэйси. Я слышу Дэвида Боуи: "Я. Я буду королем. А ты, ты будешь королевой." Одной рукой я сжимаю руку Трэйси, в другой держу бутыль Джек Дэниэлс, и мы стоим на балконе в доме, где проходит величайшая из вечеринок, на какой я когда-либо был. "Я не знала, что ты такой, -говорит она, как-бы извиняясь, - Я думала, ты совсем другой." Кругом сияют огни, Дэвид Боуи поет: "Мы могли быть героями всего лишь на один день," и все улыбаются, глядя на нас. "Я провел юность, мастурбируя на эту сучку," - тур-менеджер, а может быть, и я сам, смеется мне в лицо. "Кто?" - спрашиваю я. "Этот." "Кто этот?" 'Трэйси Лордс, ты счастливый дурачок." На полу под нами развалился высокий субьект с длинным черным хайром и лицом, покрытым белым гримом. На нем ботинки на платформе, чулки, черные кожаные шорты и такого же цвета майка. Он выглядит как я, вернее, как пародия на меня. Я буду удивлен, если это действительно я сам. Внезапно толстая девица возникает какбы сквозь лицо Трэйси. Она тоже пялится на этого субъекта. Она пришла снизу, оттолкнув телохранителя - меня?
– у входа. ''Ты хочешь знать, кто этот парень? Никто толком не знает его имени. Он постояно бездомен. Он постоянно ворует деньги и тратит их чтобы выглядеть как ты. Он постоянно появляется здесь и танцует под твои записи." Я снова слушаю музыку. Ди-джей заводит "Sweet Dreams" Eurythmics, но песня звучит медленнее и мрачнее. Ее поет мой голос. Я жутко хочу поскорее убраться отсюда, из места, где все люди таят в себе угрозу и смотрят на меня, как на звезду, у которой не мешало бы слегка притушить свет. Трэйси хватает меня за руку и уводит прочь. Мы попадаем в VIP-залу со столом, заваленным нетронутыми сэндвичами, и садимся. Что-то в моей руке… листок бумаги. Я фокусирую взгляд. "Дорогой, любимый Брайен. Я готова послать своего парня, и я думаю, что ты пойдешь дальше вместе со мной. На прошлой неделе ты сказал мне, что недоволен вашими отношениями с Терезой, - черт, это от Нэнси.

–  Я сделаю тебя счастливым. Я знаю, я могу. Никто не позаботится о тебе, как я. Никто не будет трахаться с тобой так, как я. У меня есть так много дать тебе." Мои руки опускаются. Я не хочу заниматься этим, несмотря на то, что позволил втянуть себя в это путешествие. Когда же оно закончится! Нэнси стоит в дверях ванной и смотрит на меня. Ее грудь вздымается под армейской футболкой, большой палец засунут в карман джинсов и она покусывает нижнюю губу. Она совсем не выглядит сексуальной, она нелепа, как фотография Джоэла-Питера Уиткина. Я встаю и иду мимо нее в комнату. Тереза и Карл лениво глядят в экран, не обращая внимания на нас и болтовню Стефена. Я возвращаюсь обратно и плюхаюсь на край ванны, стараясь утихомирить свои крутящиеся мысли и вспомнить, что я собирался сказать Нэнси. Я слышу музыку, громкую и навязчивую, и чувствую, что отрубаюсь. Музыка в моей голове становится еще громче. "Это не мой прекрасный дом! Это не моя прекрасная жена!" Нет, она играет не в моей голове, это песня Talking Heads "Once In ALifetime". Я валюсь на пол и пялюсь в потолок. "И ты можешь спросить себя: "И как же ты попал сюда?" Она - Трэйси - склоняется надо мной, задирает мою футболку, обнажив шрамы, которых у меня вроде бы не было, ее другая рука расстегивает мои брюки. Ее рот пышет жаром, и я чувствую запах табака и виски. Она стягивает с меня штаны и, эффектно перекрестив руки, снимает с себя топ. Она задирает свою юбку, и я вижу, что под юбкой ничего нет. Это не выглядит слишком пошло, как если бы она играла роль в порнофильме. Она тактична, аккуратна и божественна. Я пьян и в то же время влюблен. Сквозь прозрачный шелк занавески, разделяющий нас, на фоне света стробоскопов я вижу силуэт телохранителя, охраняющего нас, словно Святой Петр. "Однажды в жизни…" Я вхожу в нее, и она вскрикивает. Я глажу ее волосы, но они почему-то слишком коротки и кудрявы… Черт, я трахаю Нэнси! Что я творю?! Это не та ошибка, которую можно себе позволить! Трахать шизоидную девку! Сквозь вспышки света я вижу лицо Нэнси, уставившееся на меня, вижу ее бедра, сжимающиеся и раздвигающиеся, мокрые, словно челюсти бешенного пса. С каждой вспышкой ее лицо становится все более искаженным, нечеловеческим… более демоническим. Да, это самое правильное слово! Я продолжаю трахать ее все сильнее, но мой разум кричит прекратить весь этот кошмар. Все. Я трахаюсь с дьяволом. Я продал свою душу! "И ты можешь спросить себя: "Куда же ведет это шоссе?" Кто-то кусает меня за мочку уха. Я думаю, что это Трэйси, потому что она нравится мне. Она смотрит мне прямо в глаза и шепчет: "Я хочу, чтобы ты кончил в меня!" Музыка остановилась, огни перестали вспыхивать, и я кончил в нее, словно бросил букет белоснежных лилий в свеже вырытую могилу. "Ты можешь спросить себя: "Прав я или нет?" И ты можешь ответить: "Мой Бог, просто я сотворил этот бред!”

Малдорор понимал многие тонкости жизни с первых своих лет и был этим счастлив. Позже он стал осознавать, что был рожден злом. Странная фатальность! Он скрывал свой характер, как лучшее, что он имел, много лет, но в конце концов понял, что это ему больше не нужно, и кровь ударила ему в голову, и он понял, что не хочет жить такой жизнью, и стал настоящим носителем зла… сладкая атмосфера! Мы можем представить, что когда он обнимал малое розовощекое дитя, резал его щечки лезвием, он мог повторять это много раз и не мог сдерживать себя мыслями о правосудии в этой длинной череде наказаний.

Граф де Лотреамон, "Малдорор"

Еще долгое время после нашего наркотического путешествия с Нэнси я чувствовал себя разбитым, испуганным и на сто процентов очарованным ее дьявольской харизмой. В свое время я позволил ей принимать решения в группе и. что самое ужасное, трахал ее за спиной Терезы. Конечно, секс с Нэнси - это очень неплохо, но я абсолютно не хотел этого. Какое бы решение я не принимал, она сразу же появлялась рядом и в любой момент была готова раздеться. Я чувствовал себя одержимым. Она всегда склоняла меня к вещам, которые я, казалось, никогда больше не решился бы повторить, например, к употреблению кислоты. На сей раз это случилось перед самым концертом. Мне позвонил Боб Слэйд, панковский ди-джей из Майами. "Слушай, - сказал он своим гнусавым мегафонным голосом, - мы хотим видеть вашу команду на разогреве у Nine Inch Nails в Клаб Ню." Клаб Ню был местечком, которое мы все ненавидели. Поскольку в нашем багаже было всего семь песен, Брэд до сих пор учился играть, а Стефен так и не разжился клавишами, я согласился. Это был неплохой шанс вылезти, поскольку мы до сих пор находились в относительной заднице. Перед концертом Нэнси всучила мне таблетку, и я мужественно заглотил ее. На сцене я появился в оранжевом платье и, как обычно, тащил за собой Нэнси на поводке. По какой-то причине я не съехал с катушек от съеденного в отличие от нее. Она плакала и орала все представление, моля меня лупить ее сильнее, пока ее бледная задница совсем не покраснела. Я следил за собой, но при этом был достаточно возбужден, особенно от того, что зрители были восхищены нашей психоделической садомазохистской драмой. После выступления я, не зная, смотрел ли его Трент Резнор, разыскал его за сценой. "Помнишь меня?
– спросил я, таращась на него своими гиперрасширенными зрачками.
– Я брал у тебя интервью для 25-й Параллели." Он вежливо соврал, что помнит, я сунул ему нашу демо-ленту и поспешил исчезнуть, пока не наплел чего-нибудь более глупого. Находясь под пьяным восхищением Нэнси, я стал ее разыскивать вскоре нашел в одной из гримерок, трахнул прямо там и снова увидел дьявола в ее глазах. Когда мы оделись и вышли наружу, то сразу натолкнулись на Карла и Терезу. Это был странный момент узнавания друг друга к торый, кажется, застыл во времени. Мы смотрели друг на друга, чувствовали себя виноватыми, но никто не сказал ни слова. Что-то в Терезе напрягало меня всегда. С самого начала наших взаимоотоношений в них присутствовал некий элемент тайны, который она хранила словно скелет в темном шкафу своего разума. Однажды, когда я навестил ее дома на Материнский День, она созналась мне, что еще в школе забеременела, выносила ребенка и отдала его на усыновление. После этого я стал смотреть на нее по-другому, замечая все, начиная с мелочей в ее фигуре и заканчивая материнскими нотками в ее голосе. Я стал чувствовать, что трахаю собственную мать, когда сплю с ней. Может быть, нам действительно стоило расстаться, но в душе я боялся потерять ее как надежную опору. С тех пор мне всегда кажется, что любая девица, с которой нас что-то связывает, имеет ребенка или старается забеременеть от меня. И, черт возьми, я прав! Я также стал замечать, что на Терезе и Нэнси хорошо изучать закон сохранения энергии, ибо как только одна худела, другая сразу же поправлялась, и наоборот. И еще, несмотря на все восхищение Нэнси, я чувствовал, что она всегда находит прореху в моей броне и заползает в нее словно ржавчина, которой она, собственно, и была. С наступлением утра наркотик отпустил меня, вместе с ним ушло и очарование моей новой подругой. Она позвонила мне через несколько минут после пробуждения, сопровождаемого припевом худшей песни, которую я когда-либо придумывал: "Она не моя подружка. И я не знаю, кем считает меня она", крутившимся у меня в голове, и сказала, что хочет выпереть Карла из своего дома и впустить туда меня. "Это не выход!
– взорвался я.
– Все это полное дерьмо! Во-первых, это не на руку всей команде. Я хочу, чтобы ты оставила нас." "Но это и моя команда!" -отрезала она. "Нет, дорогуша, это тупо моя команда, она никогда не была твоей! Ты больше не участница группы, поняла! Ты прекрасно выступала, но пришло время расстаться!" "Но как же мы? Я имею ввиду, что мы до сих пор…" "Нет, все это тоже кончено. Все, что между нами было - одна сплошная ошибка, и я хочу все это прекратить. Тереза была и остается моей подружкой. Может, это звучит по-скотски, но я хочу поставить на всем этом точку!"

Она кричала и плакала, обвиняя меня во всех своих несчастьях. Последнее, что я смог ей внушить, так это не говорить о нас Терезе и Карлу. Она согласилась, но некоторое время спустя мне позвонила Тереза. "Послушай это," - сказала она и включила на меня свой автоответчик. Это был монолог Нэнси, которая вопила так истерично, что я понял далеко не все из этого бреда. Звучала эта ахинея примерно так: "Ты сука…что, твою мать, ты наделала…я говорила тебе…никогда…убью…если увижу…размажу твою траханую кровь…по стенам!" Далее следовал щелчок и короткие гудки. Потом начался сущий ад. Эта дура звонила во все клубы, требуя запрещать концерты Marilyn Manson And The Spooky Kids, она припиралась на сами концерты, доставала наших фэнов, а порой забиралась на сцену с угрозами к девушке по имени Мисси, которая вскоре заменила ее в шоу. Она обрывала телефоны практически всех моих знакомых и рассказывала им какое я дерьмо, а также посылала мне письма с угрозами. Однажды утром я обнаружил у себя на пороге ожерелье, которое она в свое время взяла у меня поносить, раздавленным, залитым кровью и замотанным волосами. Я сразу вспомнил брата Джона Кроуэлла, подумав, что ему бы понравился такой расклад. Никто никогда не поступал со мной так жестоко. Она разрушала мою жизнь, когда мы были вместе, и сейчас решила добить меня окончательно. Каждый вечер, приходя домой, я обнаруживал очередную смертельную угрозу, ожидавшую меня. Я испытывал к Нэнси целый букет чувств, как то: отвращение, раздражение, страх, а также знание того, что любая женщина, которой я нравлюсь, должна быть сумасшедшей. Наконец моя ненависть к ней стала настолько сильной, что однажды я не выдержал и, позвонив ей на автоответчик, сказал следующее: "Ты не только больше не выступаешь с нами, если ты не уедешь из этого города, я убью тебя!" Мое представление о человеческой жизни было достаточно неоформившимся до одного случая, который произошел со мной, когда я выходил из Юнион Рум. Я стал свидетелем страшной автокатастрофы. Мужчина средних лет выскочил из синего Шевроле Селебрити, - держась рукой за голову и дико крича от боли. Он в шоке метался по улице, когда часть кожи с его лба отвалилась прямо ему на лицо, и рухнул в лужу крови, дергаясь в конвульсиях, пока смерть не успокоила его. Словно во сне я перешел улицу и подошел к другой разбитой машине, в которой сидела женщина, чей череп был практически вскрыт. Она молча смотрела на мир потухшим взглядом, понимая, что все кончено. Она была чиста в своей боли. Когда я проходил мимо, она через силу протянула ко мне руку в мольбе хоть как-то помочь ей. "Кто-нибудь, помогите мне, пожалуйста, - молила она, содрогаясь.
– Где я? Не говорите ничего моей сестре. Кто-нибудь, поддержите меня…" Я видел человечность и решимость в ее карих глазах. Умирая, она хотела психологической помощи и сострадания. Но я прошел мимо. Я не был частью всего этого и не хотел ей быть. У меня было ощущение, что я смотрю кино. Я понимал, что поступаю как полное дерьмо, но я подумал, что если бы я был на ее месте, она или кто-нибудь другой остановились бы, чтобы помочь мне? Или подумали, что это заставит их опоздать на встречу, испачкает их одежду или же они подцепят какую-нибудь заразу. Я не думал, что в случае с Нэнси стоит руководствоваться какими-либо гуманными соображениями, я не хотел не разрешать себе убить кого-то, особенно если этот кто-то значит слишком мало для мира в целом и для себя самого в частности. Иногда лишение кого-либо жизни кажется неотъемлемым уроком в жизни, как потеря девственности или рождение ребенка. Итак, я начал придумывать пути устранения Нэнси без особого риска для себя. Найдется ли кто-нибудь, кто решится шлепнуть ее баксов за пятьдесят или же мне самому стоит незаметно для других столкнуть ее в озеро, дабы люди решили, что это несчастный случай? А может, незаметно прокрасться к ней в дом и подсыпать яд в еду? Так или иначе, но я был решительно настроен на убийство и не принимал иной альтернативы избавления от проклятой Нэнси, которая стала для меня символом, собирательным образом человека, пытающегося овладеть моим разумом и контролировать его. Не зная, что предпринять, я позвонил одному человеку, который, казалось, был экспертом во всем -Стефену, которого мы теперь дружно называли Пого. Я спросил Пого, что он знает об убийствах и избавлении от тел. Он долго думал, после чего предложил мне наиболее реальный вариант - поджог. Вечером во вторник мы облачились во все черное (что не особо отличалось от нашей повседневной одежды), набили рюкзак банками с керосином, спичками и ветошью и тронулись в путь. По дороге мы заглянули в Скуиз и хлопнули по рюмочке. Оттуда же я позвонил Нэнси и, когда она ответила, повесил трубку. Нэнси жила в районе Нью Ривер рядом с фортлодердейлским мостом, и когда мы практически достигли цели, некий чернокожий персонаж окликнул нас. На пальце у этого организма блестело золотое кольцо с его именем - Голливуд - и он начал втирать нам о наркотиках, которые может нам продать. Тот факт, что он был похож на Лягушку, негра, что дал мне по зубам у катка для роллеров, заставил меня еще больше возненавидеть чертову Нэнси. Голливуд перся за нами до самых дверей нашей жертвы, и мы понимали, что, очевидно, придется избавляться и от свидетеля. Другой вариант был - отменить наш план на сегодня. Мы прошли мимо дома Нэнси и углубились в дебри квартала, но безмозглый негр не отставал от нас, продолжая рекламировать свой дурацкий крэк. Когда он наконец отвалил, мы вернулись обратно, но на подходе к дому услышаливой сирен, а в следующий миг две пожарных машины, полиция и карета скорой помощи промчались мимо нас. Мы посмотрели друг на друга и покинули Нэнси, Голливуда и Нью Ривер. Я часто думаю о том, что этот Голливуд был своего рода посланником, предупредившим меня не делать глупостей, но после этой ночи моя паранойя по поводу Нэнси, а также по поводу разоблачения убийства заметно усилилась. Каждый божий день я представлял, как эта стерва увядает, становится нищей и исчезает из Форт Лодердейла и из моей жизни, но в один прекрасный момент я понял, что мне не помогут ни Сатана, ни "Некрономикон", что вся сила во мне. На следующий день, после того, как я сказал Карлу, что Нэнси давно хотела порвать с ним и, в общем-то, уже это сделала, проклятая фурия испарилась. Втихаря затаив на меня злобу, Карл начал во всем подражать мне. Очевидно, его совсем заел тот факт, что я спал с его подружкой, хотя та же Тереза тупо меня простила, зная, насколько чокнутой была Нэнси. Единственное, меня тревожили мысли о времени, что Тереза и Карл провели вместе. Однажды я показал Терезе обложку нашего демо-альбома, на которой было изображено сучковатое изогнутое дерево, выглядящее, словно часть декорации к "Волшебнику из страны Оз". Несколько дней спустя Карл нарисовал точно такое же дерево для другой группы, и афиши с его изображением были развешаны по всему городу. Я был зол на Терезу за то, что она подкинула ему мою идею, и зол на Карла, за то что он стал тупо драть все у меня. В день, когда мне стукнуло двадцать один, я пошел к татуировщику и сделал свои первые тату - козлиную голову на одной руке и то самое дерево на другой. Таким образом я сам залицензировал свои идеи. Кстати, Нэнси я увидел только четыре года спустя все в том же Скуизе. Она несколько раз демонстративно прошла мимо меня, и моя тогдашняя подружка, будучи довольно ревнивой, сильно напряглась на нее, перегородила дорогу и потребовала объяснений. Не вдаваясь в подробности, Нэнси схватила бутылку и со всей дури ударила ее по лицу, на что моя подружка, будучи, ко всему прочему, выносливой и не робкого десятка, стащила с моей руки перстень-коготь и расцарапала ей рожу. Поскольку я был почетным гостем в этом заведении, секьюрити вышвырнули безумную ведьму вон, а в моей душе вновь закипела ненависть. Я решил придумать для Нэнси какое-нибудь изощренное наказание, но, к несчастью, так и не узнал, где она в данный момент живет. Мисси, девушка, заменившая Нэнси в нашем шоу, заменила ее и в моей жизни. Я встретил ее в то время, когда Нэнси еще разыгрывала психодраму по поводу нашего расставания. Это случилось на концерте небезызвестных Amboog-A-Lard в Баттон Саут, металлическом клубе, где до сих пор модно фанатеть от Slaughter и Skid Row. Мы с Брэдом пришли туда раздавать флаерсы на наш концерт, а заодно и познакомиться с девками. В результате мы познакомились с Мисси, обменялись телефонами и уже спустя два дня сидели на пляже, попивая Кольт 45.

КРУГ СЕДЬМОЙ - ОБМАННЫЙ - СВОДНИКИ И СОВРАТИТЕЛИ

У нас с Терезой совсем не клеилось, а с Мисси мы очень скоро стали близкими друзьями. У меня не было ни машины, ни работы, ни денег, но она подвозила меня домой и мы смотрели дневные концерты по телеку пока Тереза была на работе в своем ресторане. Когда зимой наша дружба переросла в более близкие отношения, я предложил Мисси принять участие в нашем шоу. Начиная с самых первых концертов, пространство в самом конце сцены мы называли Игорный Дом Пого. Там мы держали все наше садо-мазо оборудование, в том числе клетку, на которой были установлены клавиши. Во время дебюта нашей новой шоу-герл, мы посадили ее в эту клетку и запустили туда цыплят. Она смотрелась прекрасно: бледная полураздетая восемнадцатилетняя девочка с длинными черными волосами, облепленная цыплячьими перьями. Мы придумывали все новые и новые решения концепции нашего шоу. На сцене присутствовало уже две обнаженные полненькие леди (эту идею мы, кстати, стырили из фильма Джона Уотерса "Розовые Фламинго"), а позднее мы стали выводить на подмостки девушку в бигудих и с подушкой под халатом, имитировавшей беременность. Она стояла у гладильной доски, разглаживая морщины на нацистском флаге. С развитием шоу она ложилась на доску, раскинув ноги, и изображала, будто делает сама себе аборт, после чего клала выкидыш на свастику, как бы предлагая его включенному телевизору, стоящему напротив. Таким образом мы хотели выразить свое отношение к фашиствующему американскому телевидению, к американским ядерным семьям, приносящим своих детей в жертву этой грязной отмороженной сиделке. В следующий раз мы затарились гиганской канистрой, полной светлячков, которыми я хотел облепить себя на сцене, но когда ее открыли, оказалось, что все они давно сдохли. Вонища была страшная, от моих рук пахло хлеще, чем после общения с половыми органами Тины Поттс. Я тотчас же блеванул, и ко мне невольно присоединились многие из зрителей, включая нашего будущего басиста Джорди Уайта. С тех пор я всегда открываю концерты с одной мыслью: отвращение заразно. Поборники прав животных постоянно донимают нас своими претензиями, но мы никогда не калечили живность, за исключением этой резни светлячков, которые, к тому же, уже были мертвы. Однажды мы соорудили из папье-маше макет коровы в настоящую величину. В духе порножурналов моего деда, а также фильмов "Вилли Вонка" и "Апокалипсис Сейчас" я засовывал ей кулак в задницу и извлекал оттуда сгустки шоколадной массы, пока Пого крутил сэмпл из "Последнего Танго В Париже" Марлона Брандо: "До тех пор, пока ты в заднице смерти, прямо в ее заднице, нашел ли ты исток страха. И тогда, быть может…" Каждый концерт был новым приключением в искусстве представлений. На одном из перформансов я вышел на сцену в смокинге и цилиндре, после чего меня незаметно сменила девушка по имени Терри, одетая в черный парик, такой же смокинг и с очень реальным фаллоимитатором между ног. Когда она ходила по сцене, всем казалось, что это я решил вытащить свое "хозяйство" напоказ, в чем, собственно, не было ничего необычного. Однако когда начинала исполняться "Cake And Sodomy", я появлялся на сцене собственной персоной, подкрадывался к ней и делал ей минет. Наверное в этом заключалось подтверждение слухов, что я удалил несколько ребер и теперь могу делать это сам себе. Итак, о Мисси. Наши близкие взаимоотношения начались как раз в то время, когда все были потрясены чередой зверских убийств студентов в Гейнсвилле. Озаренный дикой идеей, я сделал ряд фотографий Мисси, лежащей обнаженной в луже крови. Мы сняли отдельно ее грудь, гениталии и рот как бы истерзанными и окровавленными. Несколько раз я снял ее с пакетом на голове, дабы имитировать удушение и еще несколько раз - прикрыв голову черной материей и нанеся на шею красный грим, будто она обезглавлена. Мы раскидали эти фотки в ресторанах и в автобусах, предчувствуя реакцию обывателей, которую, правда, мы не могли видеть воочую. Другой план возник под самое Рождество, когда мы заметили, что граждане украшают лужайки перед своими домами рождественскими сценками. Несмотря на мое полное отрицание религии, я всегда любил Рождество с его елками, подарками и праздничной иллюминацией. Рождество никогда не ассоциировалось у меня с Христом, но я решил поздравить людей в своем собственном ключе. Вместе с Мисси мы прокатились в ее машине по окрестностям и сперли в каждом дворике две вещи: младенца Христа и волхва. Смысл нашего фокуса заключался в том, чтобы все люди в нашем квартале подумали, что это заговор. Мы запланировали подкинуть в каждый дом послание от некоей тайной группы следующего содержания: "Мы чувствуем, что Америка фальшиво расцвечена иллюминацией и опластмащена мудростью волхвов с расистской пропагандой их "белого Рождества". Единственное, что нас смущало, так это то, что они вряд ли отреагировали бы на наш лозунг, потому что мерили свою жизнь исключительно по газетам. Кстати, на следующее Рождество мы изобрели более гениальную и еще более богохульную штуку. Мы прикупили (спереть их оказалось невозможным из-за слишком больших габаритов) кучу соленых свиных окороков и, прокатившись по тем же домам, подменили на них фигурки младенца Христа. То же самое мы проделали в нескольких местных церквях и напоследок оставили самый большой кусок у полицейского участка. Да, мы любили развлекаться и у нас было много мест для развлечений, одними из которых являлись детские парки типа Мира Диснея. Именно в Мир Диснея в один прекрасный день и завалилась компашка в лице меня, Мисси и Джорди. В нашем арсенале имелись новые игрушки, приобретенные в волшебном магазине - специальный пистолетик, стреляющий огненными шарами и комплект из лезвий и тюбика с кровью, с помощью которого мы могли изображать порезы. Мы были под сильным кайфом и нам постоянно казалось, что чуть ли не все посетители парка были так или иначе связаны со спецслужбами, переговаривались через минипередатчики в запонках, отслеживали каждое наше движение и прятали своих детишек подальше от нас. Мы были убеждены, что все догадываются о том, что мы обдолбаны, и это подтвердилось (в наших мозгах, разумеется). когда посредине Пещеры Ужасов наш вагончик остановился и апокалиптический голос сверху осведомился: "Вы уверены, что в вашем вагончике нет призраков?" Когда же движение возобновилось, голос объявил (или нам это приглючилось): "Продолжайте ваше путешествие (путешествие!)". В одном из закутков парка мы натолкнулись на кучу семей, рассевшихся вокруг столиков и самозабвенно уплетающих ножки индеек. Как только я взглянул на их довольные лица, в моей голове сразу же возникла ассоциация с варварскими пиршествами и, хоть я сам далеко не вегетарианец, во мне появилось дикое чувство отвращения к ним всем. Я подвалил к двум близнецам, участвовавшим в этой церемонии и, задрав на лоб очки так, чтобы было видно мои окосевшие глаза, вытащил припасенное лезвие и полоснул себя по руке. Кровь закапала в их пакеты с попкорном, они в ужасе побросали мясо и помчались прочь. Возвращаясь в Форт Лодердейл, на том самом злосчастном углу, где я видел автокатастрофу, мы обнаружили некоего тощего седовласого субъекта в ковбойке и рабочих штанах, который чуть ли не каждый день слонялся по кварталу в сопровождении своей жены, увешанный плакатами, призывающими не делать аборты. Каждому, кто заинтересовывался его наглядной агитацией, он читал долгую лекцию о том, как грешно убивать нерожденную жизнь. Будучи под впечатлением проведенного дня и выглядя бледными, словно трупы, мы подъехали к нему и пригласили подойти к машине. Думая, что нашел очередных слушателей, он согласился, и когда подошел совсем вплотную, я протянул руку из открытого окна и произнес: "Я беседовал сегодня с дьяволом, и он передавал тебе привет." Я извлек пистолет, стреляющий молниями, и запустил одну в его сторону. Он издал дикий вопль и бросился наутек. Больше мы никогда не видели его на этом углу.