Долгое дело
Шрифт:
В голове как блеснуло… Её воспалённые нервы слили вопросы Петельникова и фразу Антимонина в огненный шнур и безжалостно хлестнули им непробудную память.
— Что с вами? — негромко спросил следователь.
— О-о-о…
— Что такое?
— Я вспомнила, — чуть не шёпотом ответила Лида, боясь спугнуть то, что она вспомнила.
— О чём?
— Я вспомнила!
Она поднялась со стула и, шурша волосами по бумагам, склонилась над столом — ближе к следователю. Он слегка отодвинулся, пугаясь её позеленевших глаз.
— За день до вашего прихода у меня был агент Госстраха! Я провела его в комнату, усадила за стол и отлучилась к телефону… Вспомнила. Вы мне верите?
— Верю, ну и что?
— Да? Так ведь он и положил деньги!
— С чего вы взяли?
— Запишите. Я требую, чтобы мои слова были внесены в официальный протокол.
— Хорошо, — согласился Антимонин, вытаскивая чистый бланк. — Хотя это не факты, но Рябинину для версии пригодится.
Из дневника следователя (на отдельном листке).
Неужели всем преступникам так же худо от допросов? Неужели их тоже поташнивает? Неужели им тоже видятся лица следователей, стоит закрыть глаза? Неужели они тоже не спят по ночам? И так же, как я, строчат на листках скороспелые мысли… Нет, они не так; у них должно быть не так, потому что им не обидно — знают, что виноваты.
Добровольная исповедь.
Кто их придумал, эти исповеди?.. Жан-Жак Руссо? Я приняла три рюмки мятного ликёра, а на душу вместо благодати легла тоска осенняя.
Всё у меня есть. Чего ж я хожу по квартире, как цепной пёс? Я приняла ещё рюмочку, итого семь.
У меня нет будущего. Ну что впереди? Деньги? Они я сейчас есть. Слава? Теперешней хватает. Любовь? Не думаю, что в будущем мужики будут интересоваться мною больше, чем сейчас.
А с другой стороны, у всех будущее одно — в земельку. Работаешь, хлопочешь, маракуешь, крутишься, от кого-то спасаешься (это я про себя), кого-то ловишь (это я про вас) — и что же? Казалось бы, за всё за это положен рай. Так нет — смерть без всякого рая. Не обидно ли?
Кстати, мята, которая в ликёре, способствует умственной деятельности.
Калязина опять переоделась и вышла из дому: серенький плащик, отцветшая косынка, грубые чулки, рассохшиеся туфли. Волосы торчат прошлогодней травой. Ни грамма косметики. Одета под денёк, который так и не выжил после ночного дождя.
Она не сомневалась, что за ней следят. Господи, дожила — следят, как за шпионкой. Нужно узнать у юристов, законен ли подобный надзор. Конечно, законен: свободы не стесняют, не трогают, а смотреть на себя не запретишь.
Она дошла быстрым шагом до метро и проехала до конечной остановки. Выйдя на землю, Калязина огляделась, словно не узнавала города. Вроде бы никого. То есть людей полно, но кто из них?.. Она села в троллейбус, в первый, какой подошёл. И ехала тоже до кольца, до нового микрорайона, который встал из сегодняшнего тумана инопланетным поселением.
Калязина приостановилась, разглядывая дома. Все одинаковые, вроде гигантских силикатных кирпичей. Она выбрала, который поярче — с зеленью на балконах и сквериком у парадных, надеясь увидеть там скамейку со старухами.
Но погода всех праздных с улицы вымела. Пустая скамейка блестела водой и холодом, как плоская лягушка. Нет бабусек. Раскидывая мозгами и логикой… Дом новый, заселён, скорее всего, в прошлом году. Значит, половина тут деревенских. Вани-Мани, Феди-Парани… Поэтому Фёкл и Матрён тревожить не надо. А вот Зинаид, Вер и Ларис…
Где-то высоко, может быть на последнем этаже, хлопнула дверь. Калязина дождалась — из парадной вышла старуха с рюкзаком пустых бутылок. Видать, сынок послал.
— Извините, гражданка, — зашлась в улыбке Калязина, — не могу найти одну женщину. Звать вроде бы Валентиной, живёт в этом доме…
— Валентина? Не знаю такой.
Старуха ничего знать и не могла, занятая неподъёмным мешком.
— Мамаша, я приехала с дикого Севера, уделите мне секундочку.
— Чего?
— Ищу молодую женщину, среднего роста, симпатичную…
— Тут и все молодые да симпатичные.
— Ну, такая вся из себя.
— Так, может, Райка Фортепьянцева из ателье?
— Раиса, да-да…
— Она и верно, вся из себя.
— Как же я запамятовала: Раиса Фортепьянцева. В какой она квартире?
— В тридцать первой. С работы приходит в шесть, а то и опосля семи.
— Спасибо, я опосля и приду, — пообещала Калязина, бросая взгляд на номер дома: шестнадцатый, улица Тополиная.
Она оторвалась от уже заинтересованной старухи и легко пошла к центру, до которого было километров двадцать. Такси, случайно докатившее сюда, подвернулось как по заказу — Калязина схватила его на лету. Она села на заднее сиденье — с шофёром никогда не садилась, — устало назвала адрес:
— Красный переулок, дом три.
Если за ней следят, то как они теперь… Неужели тоже на машине, с рацией, как показывают в кино? Это хамство, она всё-таки не шпионка и не убийца. Калязина обернулась — сзади ехал самосвал…
Через полчаса она позвонила в квартиру. Там что-то упало, кто-то пробежал, где-то выключили музыку. Калязина ждала, зная, что пришла, как нагрянула. Дверь приоткрылась.
— Вы? — удивлённо пропела ассистентка.
— Я, милочка. Без приглашения, без звонка.
— Входите же.
В передней Калязина сняла плащ и сдёрнула косынку под удивлённым взглядом ассистентки, никогда её не видевшей в таком бедном наряде.
— Аделаида Сергеевна что-нибудь случилось?
— Пока ещё ничего.
Они прошли в комнату. Вера растерянно опустила руки, не зная, что сказать и что предложить своей начальнице, которая впервые была в её квартире, да ещё так внезапно, да ещё в такой одежде.
— У вас ко мне дело?
— Дай отдышаться.
— Кофейку выпьете?
— Опосля, как сказала мне одна гражданка. Вера, я попрошу срочно отвезти письмо. Где бы мне его написать?
— Вот тут. — Хозяйка показала на секретер, заменяющий письменный стол.
— А ты одевайся, милочка.
Вера влетела в переднюю, разметав полы халатика из весёлого штапеля.
Калязина взяла лист бумаги, достала японскую авторучку и красиво написала: «Раиса! Могут подслушать, поэтому не звоню, как и договорились. Жду тебя по адресу: Красный переулок, дом три, квартира восемнадцать. Камешек у меня при себе, так что можешь захватить деньги. Если до трёх не приедешь, то уйду и камень уплывёт по другому направлению. А.С». Калязина сложила записку вчетверо, вытащила из широкого кармана безмарочный конверт, тонкие перчатки и беленький пакетик. Надев перчатки, она извлекла из этого пакетика листик ярко-красной бумаги, похожей на копировальную, покрытый несмываемой краской. Записка была тщательно завёрнута в эту бумагу, вложена в конверт и заклеена. Спрятав перчатки, Аделаида Сергеевна надписала: «Улица Тополиная, дом 16, квартира 31. Раисе Фортепьянцевой».
— Вот, милочка. — Она протянула конверт подскочившей ассистентке. — В квартиру не поднимайся, опусти в почтовый ящик и сразу обратно. Я подожду здесь. Возьми такси, лаборатория оплатит.
После каждого слова Вера заведённо кивала. Она не только была уже в брючном костюме и в изящной палевой накидке, но успела подкраситься и надеть свои вульгарные серьги. Её лицо, свеженькое после дневного сна, было так простодушно, что у Калязиной мелькнула расслабленная мысль о ненужности затеянного. Но она умела давить расслабленные мысли.