Чтение онлайн

— Я знаю, — прервал меня Джек, — мы будем охотиться на кабанов и коптить окорока.

— Да, так мы делали раньше. Когда у нас было много времени.

— А сейчас разве у нас нет времени?

— Ты знаешь, о чём я. Тогда мы не думали о том, что настанет день, когда придётся поставить точку. Жизнь во цвете лет — это как ненаписанная страница, Джек, когда всё замечательно. Мы знали такие времена, не правда ли?

Джек кивнул.

— Ты помнишь первый день на «Морже»? Я его никогда не забуду.

— Почему? — спросил Джек.

Я посмотрел на него, и вдруг мне пришло в голову, что ни он, ни его соплеменники не встречаются в моих воспоминаниях. Как только моя нога ступила на борт «Моржа», я о них забыл.

— Что вы делали в тот день?

— Мы встретили ещё двух наших соплеменников. Бывших рабов, какими были сами. Мы сидели вместе.

— Сидели вместе?

— Да. И ждали, кода вернёмся сюда. На Мадагаскар.

— Ждали?

— Да, — сказал Джек. — Вот этим и занимались на борту «Моржа».

— Но мы же плавали с Флинтом три года.

— Да. Бывали минуты, когда мы думали, что никогда не вернёмся назад. Но ты ведь обещал доставить нас к берегу, когда мы прибудем сюда.

Джек не был борцом за правду, но его слова прозвучали укором. Первое время с Флинтом было наилучшим в моей жизни, а Джек и его соплеменники просто сидели, ожидая конца плавания. А я ещё хотел поговорить с ним о былом! Полная бессмыслица. Какие могут быть воспоминания, если ты всего лишь отсиживаешь задницу в ожидании конца?

— Я думал, вам было хорошо на «Морже».

— Лучше, чем на плантациях. Но мы ведь не такие, как ты.

— Да уж, — прервал его я и засмеялся. — Подобных мне немного найдётся.

— Я говорю про племя сакалава и искателей приключений. У нас есть своя земля, мы — народ. А вам на это плевать, как ты обычно говоришь.

— Почему же вы не ушли, если всё было так ужасно?

— Но там был не ад. Просто пустота.

— Пустота?

— Да. Не было души.

— Не было души? А свобода? Всё время было в вашем распоряжении. Никаких забот, пусть дни идут своим чередом без всякой спешки. Иметь впереди средства и возможность заниматься, чем угодно, когда плавание закончится. Разве это не душа, или как ты это называешь?

— Когда человек одинок, у него нет души. Он — ничто.

— Мы ведь не были одиноки на борту. Нас было сто тридцать человек.

— Но мы не были вместе. Мы, сакалава, бились друг за друга. А вы — сами за себя. Каждый за себя. Сколько человек умерло в те годы? Как их звали? Откуда они были? К чему стремились? Не всё ли равно, сказал бы ты. Те, кто умер, были забыты на следующий же день. «Они пали за доброе дело», — говорил ты обычно. Это твои слова! Да-да, вы были одиноки, вы не были вместе. Где же тут душа?

— Не знаю, — сказал я небрежно, не желая портить себе настроение.

В конечном счёте, Джек был единственным, кто остался и с кем я мог беседовать, кроме Джона Сильвера.

— Я так и не понял, что ты хочешь сказать, когда говоришь о душе, — возобновил я разговор.

— Да, ты не понял, — ответил Джек.

— И всё же ты называл нас братьями, когда надо и когда не надо.

— Да. Мы братья. Я тебе не нужен. И я тоже справлюсь без тебя. Но мы нужны друг другу.

— Так обычно говорила Долорес.

Странное чувство вонзилось мне в грудь, в самую сердцевину моего чудесного настроения.

— Когда я закончу, — сказал я Джеку, — ты объяснишь мне, что такое душа.

— Ладно, — ответил Джек.

— Как только я поставлю точку, мы отпразднуем это, — сказал я. — Мы пригласим тех, кто ещё жив, и тех, чья нога когда-либо ступала на борт «Моржа». В любом случае, праздновать, пировать мы умели, ты должен согласиться со мной. Тогда мы были все вместе, чёрт возьми, а теперь ты можешь говорить всё, что хочешь.

— Да, тут вы мастаки, и тогда вы действительно были вместе. В такие мгновения у вас была душа. Но немногие это помнили на следующий день.

Пришлось мне рассмеяться, поскольку в этом он был прав. Джек рассмеялся вместе со мной, и я подумал, что у него всё же есть воспоминания, связанные с годами, которые прошли на судне Флинта. Все три года пронеслись перед моими глазами. Я вспомнил каждый захваченный приз, лицо каждого моряка, независимо от того, лежит ли он уже на дне морском или продолжает жить. Я видел остров Сент-Мари, который находится недалеко отсюда, где мы собирались, чтобы безнаказанно наслаждаться плодами нашей короткой жизни, я слышал смех и крики наших, и не только наших, крики боли и похоти. Я чувствовал тысячи приятных и неприятных запахов корабля и островов с наветренной стороны, я слышал все песни и все рассказы о том о сём, видел себя в ночном дозоре, подвешенным в необозримом пространстве. Я восхищался экипажем, когда мы боролись со штормом или готовили корабль к бою. Я смеялся над всеми нашими маскарадами и обманами, когда мы обводили вокруг пальца доверчивых купцов, слышал, как я сам договаривался с бузотёрами, спорившими со мной или хвалившими меня, когда я вынуждал Флинта изменить свой приказ, и как я радовался тому, что на совет сходилось сто тридцать человек, и я слышал все слова, которыми пылко обменивались собравшиеся, прежде чем совет принимал решение. Да, я тосковал по тем незабываемым часам, когда мы захватывали приз с грузом драгоценных камней, которыми затем я в упоении играл, лёжа на носу, пока время шло своим чередом. Это и многое другое проносилось перед моими глазами, и я подробно рассказывал обо всём.

— Ну и долга же жизнь, чёрт возьми! — воскликнул и потянулся за рукой Джека.

Но не найдя её, понял, что всё это время глаза у меня были закрыты. А когда открыл их, то увидел, что я один. Джек ушёл. Возражать было некому. Мне бы тоже надоело без конца слушать человека, разговаривающего с самим собой. Я ему только мешал. Вот такие дела. Единственный, кому я нужен, чтобы жить, — Долговязый Джон Сильвер, и вскоре он также не сможет стоять на своей одной ноге.

38

Да, Джим, конечно, я забываю о том, что веду разговор с тобой, так же, как я забывал про Дефо. Нелегко постоянно держать всё в голове, если ты уже достиг почтенного возраста.

Я ведь собирался рассказать о Флинте. Думал, тебе это будет интересно. Я хотел рассказать, что и мы всё же были людьми, даже я, хотя весь мир считает нас подонками и паразитами. Хотел сказать, что мы, по крайней мере, могли ладить друг с другом, даже оказывать уважение — могли же мы несколько лет плавать в море, не сворачивая друг другу шею. Сто тридцать человек на старой посудине, до того маленькой, что мы не имели возможности спать одновременно! Может быть, я уже об этом говорил, точно не помню.

Потом, во время разговора, с Джеком я понял, что мне понадобилась бы целая жизнь, чтобы написать о том времени, которое я провёл на корабле Флинта. Такое трудно представить себе! Но ещё одной жизни у меня нет. Да, это правда, что за свою жизнь я несколько раз воскресал из мёртвых, но теперь всё, и это такая же истина, как Евангелие, как то, что меня зовут Джоном Сильвером, что в конечном счёте одно и то же.

Кроме того, я успел поведать всю историю с Флинтом Джеку, хотя он и не слушал. После этого я почувствовал себя опустошённым и неспособным к дальнейшим описаниям, должен тебе сказать. Нет никакого удовольствия излагать истории и вдруг в самом интересном месте обнаружить, что никто тебя не слушает, даже самый близкий человек. Я прожил долгую жизнь, может быть, слишком долгую.