Чтение онлайн

— Но ведь я могла уснуть.

— Не могла ты уснуть, — убежденно сказал Морис.

— Почему? — Лючия задала этот вопрос, понимая, что он прав.

— Потому что ты думала обо мне и обо всем, что произошло сегодня, — с мягкой уверенностью произнес он.

— А как ты узнал, куда я пошла? — в ее голосе прозвенела радость.

— Догадался. — Морис обнял ее за плечи, и они медленно пошли по тропинке в глубь леса.

Пройдя несколько метров, они снова остановились и замерли в долгом поцелуе, потом, взявшись за руки, пошли дальше.

— Как тебе удалось уйти из гостиницы? — Лючия все-таки задала мучивший ее вопрос.

— У Катрин заболела голова, и она легла спать, — ответил Морис и, помолчав немного, добавил: — Мне надо многое рассказать тебе, чтобы все расставить по своим местам и чтобы между нами не было недомолвок…

Он заговорил взволнованно и быстро, замолкая лишь на несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями.

— Мы поженились девять лет назад. Тогда мне было двадцать семь. Я закончил медицинский факультет Сорбонны, увлекся хирургией, начал работать в клинике. В то время началось развитие нового направления в хирургии — эндоскопия. Ты слышала, наверное… Это, когда без скальпеля в крохотное отверстие в тканях вводят небольшое зеркальце и с помощью лазера или тонкой нити проводят соответствующие манипуляции. Удаляют аппендикс, опухоли, проводят даже шунтирование на сердце. По сравнению с традиционной хирургией преимущества огромные: нет кровотечения, долго заживающих швов, не травмируются внутренние органы.

Лючия понимающе кивала.

— И мне, уже практикующему специалисту традиционной хирургии, пришлось буквально переучиваться. В эндоскопии такая виртуозная работа пальцами, что ей надо учиться очень долго. В общем, я много оперировал, дома корпел над учебниками, тренировал пальцы — с закрытыми глазами вязал мелкие сложные узелки. С девушками практически не встречался, хотя вокруг было много симпатичных медичек. Для расслабления и разрядки ходил три раза в неделю в бассейн. Раз в год с приятелями на недельку выбирался в Альпы. Днем носился по горам, вечерами читал в номере научные книжки. Иногда играл с друзьями в покер…

Морис замолчал, видимо, что-то вспоминая. Снегопад усилился. Молодой человек стряхнул снег с волос Лючии и надел на них капюшон. Она встала на цыпочки, нагнула его голову, тоже стряхнула с волос снег, подняла воротник дубленки и поцеловала его в губы. Он счастливо улыбнулся и вернул ей долгий страстный поцелуй.

— Так вот, — продолжил он свой рассказ. — Моя мама решила поскорее женить меня. Может быть, испугалась за мою сексуальную ориентацию, видя, что я общаюсь в основном с приятелями. Я только посмеивался. Однажды она уговорила меня поехать с ней в Довиль. Ты знаешь, наверное, это модный курорт в Нормандии, там снимался фильм «Мужчина и женщина». Сначала я маялся от безделья, но потом познакомился с виндсерфингистами и стал гонять с ними на парусной доске. И вот однажды подхожу я к берегу на доске и вижу: рядом с мамой в шезлонге сидит прелестная черноволосая девушка…

Она оказалась дочерью маминой подруги, баронессы, имевшей частную клинику красоты. Катрин меня очаровала. Она была не похожа на окружавших меня девушек, раскованных, феминистски настроенных.

— Слишком самостоятельных и общительных? — хитро прищурившись, спросила Лючия.

Он понимающе рассмеялся и поцеловал ее в прелестный носик.

— Подожди, не перебивай, — Морис шутливо нахмурился. — Катрин была очень нежной, какой-то не от мира сего. Немного смущало лишь то, что она требовала повышенного внимания к себе. Была недовольна, если я катался с ребятами на серфе, если говорил, что мне не нравятся долгие медлительные прогулки по набережной, где она, по-видимому, демонстрировала свою красоту и наряды.

Когда мы вернулись в Париж, родственники с ее стороны почему-то считали нас уже помолвленными. Я посмеивался над этим, а потом и сам не заметил, как был назначен день свадьбы. Я и не сопротивлялся, ведь мне было почти 30 лет. Знакомые и коллеги поздравляли меня, говорили, что она редкая красавица, к тому же благородных кровей. Слышать это было приятно и необычно…

Мы стали жить в моей квартире в Латинском квартале, на бульваре Сен-Мишель, доставшейся мне от дедушки, тоже врача. И я постепенно стал узнавать Катрин, а может быть, она начала меняться… Она работала косметологом в клинике своей матери, ее клиентки — очень богатые женщины, часто из знатных семей. Катрин стала общаться только с ними. Ее затянула светская жизнь. Вместе с ними ездила на воды в Виши лечить несуществующие болезни, летом на море в Довиль и Сен-Тропе. Мне вся эта надутая аристократия скоро осточертела. Но я нес свой крест: ходил с ней на всякие рауты, благотворительные концерты — неприлично, чтобы дама ходила одна… Я пытался увлечь ее своими радостями. Она начала немного кататься на горных лыжах, но только потому, что это стало модным в «их» кругах. У нас родился ребенок, мальчик. Я был счастлив, и даже вставал к нему по ночам. Но в семь месяцев ребенок умер от дизентерии.

Морис помолчал, а потом продолжил:

— Летом Катрин вздумала, несмотря на мои протесты, поехать с ним к морю, в Прованс, на виллу к ее родственникам. Там мальчика каким-то образом заразили… Как будто это произошло не во Франции, а где-нибудь в Экваториальной Гвинее! Когда мне сообщили и я примчался, чтобы отвести ребенка в Марсель, в хорошую детскую клинику, было уже поздно…

В голосе Мориса звучала боль. Лючия нежно сжала его руку. Они молчали и медленно шли, глядя на небо, с которого падал снежный пух.

— А с тех пор как умерла ее мать, — вздохнул Морис, — и Катрин унаследовала клинику, она почему-то стала дружить со старухами-графинями, которые, кажется, помнят еще Людовика XIV. Сама стала манерной, напыщенной.

Зимой в этих кругах было модно ездить в Межев. Это на северо-востоке Французских Альп, почти на границе с Италией, в районе Монблана. Там любят отдыхать богатые старики. Они не катаются на горных лыжах. Загорают только на теплом предвечернем солнце, сидя на балконах шикарных отелей, закутавшись в пледы. Иногда катаются по окрестностям в повозках, запряженных парой лошадей. Говорят, что это стильно…

— Но ведь вы приехали сюда вместе, — деликатно заметила Лючия.

— Она уговорила меня, — вздохнул Морис, — на эту прощальную поездку… перед разводом. Между нами уже давно ничего нет.

— Совсем ничего? — осторожно спросила Лючия.

— Уже давно…

— И все-таки вы приехали вместе.

Морис помолчал немного и прижал ладони Лючии к своим губам.

— Я хочу, чтобы ты поверила мне, — горячо проговорил он. — Катрин все-таки надеялась что-то склеить…

— Так делают все женщины. — Лючия осторожно высвободила руки из его ладоней. — Они больше привязаны к семье, им труднее расставаться, чем мужчинам. С кем же теперь она будет ходить на светские рауты?

— За нее не надо волноваться, — махнул рукой Морис. — Есть у нее один овдовевший виконт де Молинар. Он играет в средневекового рыцаря, этакого Тристана. Называет ее Прекрасной Дамой, целует ручки, дарит фамильные безделушки. То табакерку XVIII века, то веер из страусовых перьев.

— Она тебе все это рассказывает? — поинтересовалась Лючия.

— И показывает, и рассказывает, что, когда мы расстанемся, она недолго останется в одиночестве. Эта ситуация длится уже не первый год. А я с головой в работе, мне жалко времени и сил заниматься разводом. Но теперь… я готов на все…

Он обнял Лючию и с любовью посмотрел ей в глаза. По ее щекам текли слезы.

— Что с тобой, девочка? — взволнованно спросил он. — Почему ты плачешь?

Лючия снова уткнулась ему в грудь и замерла на мгновение.

— Я плачу от счастья, — отстранившись, пробормотала она, — и оттого, что не знаю, как жить дальше…

— Жизнь подскажет, — уверенно сказал он, — раз уж судьба свела нас…

Лючия быстро поднялась на цыпочки, обхватила его шею и стала осыпать поцелуями глаза, губы и слегка шершавые щеки.