Долина скорби
Шрифт:
– Ух-х-х, – выдохнул Уизли, ощутив на пороге вонь.
Зайдя в дом, он проследовал в кладовку, обходя серый шлейф собственных испражнений. При виде его, одни мухи взлетали с недовольным жужжанием, другие же прижимались к дерьму, точно боясь лишиться пищи. Протиснувшись в закуток, Уизли занес ногу над люком и тут же отпрянул, почувствовав головокружение и слабость в ногах. Запах гниения, источаемый черным нутром кладовки, был невыносим, перебивая собой запах дерьма. Сползая по стенке, Уизли судорожно глотал воздух, все больше и больше впадая в беспамятство, пока не рухнул без чувств.
ВСТРЕЧА
Пробудившись от заливистого пения птиц, Тармиса обнаружила себя под сенью раскидистого дуба. Мерно и величаво покачиваясь на ветру, он походил на многорукого великана, защищающего родное дитя. Солнечные лучи, продирающиеся сквозь темно-серую листву, уподоблялись воинам, попавшим в самую гущу врагов: мечась из стороны в сторону, они тратили остатки сил в бесплодных попытках продвинуться вперед. Подняв голову, Тармиса узрела в трех шагах от себя потухший костер, дорожный мешок и тетушку Мэй, лежавшую к ней спиной. В сторонке гулял конь, черный, как смоль, с притороченным к седлу мечом. Встряхивая гривой, он поедал траву и озирался по сторонам, точно стражник, пребывающий в дозоре. Подобрав ноги, Тармиса поправила на себе синее парчовое платье и попыталась подняться, но из этого ничего не вышло. Ноги, будто налитые свинцом, ее не слушались. Вздохнув, она перевалилась на грудь и поползла к спутнице.
– Тетушка, вставай, нам пора в дорогу, – сказала Тармиса, толкнув старуху в спину. – Тетушка, ты меня слышишь?
Не услышав ответа, она схватила старуху за плечо и дернула ее на себя.
– О, Боги! – вскрикнула Тармиса, отпрянув от старухи.
И без того суровое лицо тетушки Мэй, выглядывающее из белого
чепца, казалось ей ужасным: пустой взгляд, острые черты лица, на котором проступали темно-синие пятна, и тонкая полоска бледных губ свидетельствовали о том, что старуха отошла в мир Богов не иначе, как несколько часов тому назад. Прослезившись, Тармиса заревела, тихо и натужно, словно боясь нарушить покой старухи. Конь, стоявший поодаль, прекратил жевать и посматривал на нее умным взглядом, будто разделял ее безграничное горе. Впрочем, это продолжалось недолго.
– Эй, не голоси! – небрежно бросил Калум, вынырнув с младенцем из-за дуба. – Иначе последуешь следом за старухой.
От неожиданности Тармиса подпрыгнула на месте и вскочила на ноги, будто никакой немощи в них не было и в помине.
– Это вы… вы ее убили? – спросила Тармиса дрожащим от негодования голосом.
– Нет.
– А кто же!?
– Ты.
– Я… не может быть?!
– С лошади падала?
Услышав про лошадь, Тармиса на миг задумалась, ощутив в теле ломоту.
– Да… падала, но я не убивала тетушку Мэй! Помню, как лошадь
нас скинула, помню, как мы упали, как…
– Да так неловко упали, что ты ее и придавила.
– Я… я не убивала тетушку Мэй!
– Не начинай снова, – сказал Калум, завидев в глазах Тармисы
слезы. – У ползучих гадов хороший слух.
– Они-то здесь причем!?
– Очень даже причем… ваша лошадь, поди, взбрыкнула непросто так.
Посмотрев на вороного коня, мирно пощипывающего траву, Тармиса вспомнила и про шелест в высокой траве, и про холод на тракте, и, конечно же, голоса, от которых не было никакого спасу.
– А вы, господин, откуда все это знаете? – спросила она, вытерев слезы рукавом платья.
– Когда с вами приключилась беда, я у дуба находился. А когда подоспел, так старуха была уже мертва.
– Стало быть, вы змею прогнали?
– Да, – ответил Калум, не упомянув, что змея, оказавшаяся гадюкой, готовилась впиться в ее шею в тот самый момент, как он подоспел.
– Я, наверное, должна вас поблагодарить?
– Не стоит, всякий на моем месте поступил бы так.
– И, все же, я вас…
Поняв, что не знает имени спасителя, Тармиса покраснела по самые уши и опустила взгляд в землю, усыпанную желудями.
– Калум Круил, – представился Калум, наградив Тармису белоснежной улыбкой. – Можно просто Калум, и без всяких там господинов!
– Я благодарна вам… тебе, Калум, что не прошел мимо, – улыбнулась в ответ Тармиса.
– Да брось ты! – махнул Калум. – Ты лучше вот что скажи, как тебя звать и куда путь держишь?
– Тармиса, а путь держали на юг.
– Юг большой, Тармиса.
– Южное побережье, там мой дом.
– Не близкий путь, особливо для двух женщин, путешествующих без сопровождения.
– Не в первой, Калум, – соврала Тармиса. – Мы с тетушкой навещали дядю, и вот теперь возвращаемся…
Не договорив, Тармиса глянула на спутницу и издала тяжкий вздох, тут же унесенный ветром.
– Если у тебя в столице дядя, то лучше воротиться.
– В эту дыру, никогда?!
– Дыра, не дыра, а все же безопаснее, чем по тракту в одиночку.
– А если я попрошу тебя составить мне компанию?
– Не могу, – ответил Калум, кивнув на королевское дитя. – У меня и без того полно забот, вон, сын-кроха, да и конь троих не потянет.
– А где твоя жена? Ребенку нельзя путешествовать без матери.
– Жену Боги прибрали, а я вот за отца, и за мать, – соврал Калум.
– Боги порой жестоки, – взгрустнула Тармиса.
– Не больше чем люди, – улыбнулся Калум.
– Ты прав, – согласилась Тармиса.
Осмотревшись, она шагнула в сторону и подобрала толстую корягу, один конец которой был заострен.
– И чего это, позволь спросить, ты собралась делать?
– Как чего, хочу предать тело тетушки земле?!
– Вот удумала еще! Брось ее, о ней звери позаботятся.
– Это не по-людски, – заметила Тармиса и с размаху вонзила корягу в землю.
– А я говорю – брось это дело, если хочешь воротиться до сумерек!
– Я не могу ее оставить, вот так, посреди поля.
– Мертвые уже мертвы, а живым надо думать о живых.
– Вот и думай, у тебя сын, и в добрый путь! – вспылила Тармиса.
– Ох, женщины-женщины, – пробурчал Калум, но Тармиса и бровью не повела, продолжая долбить почву с таким упорством, которому мог бы позавидовать и осел. Впрочем, как она не старалась, земля никак не желала поддаваться. Понаблюдав за Тармисой с некоторое время, Калум хмыкнул и снял с пояса кинжал.
– На вот, подержи, – сказал Калум и протянул Тармисе младенца.
Узрев незнакомое лицо, тот собрался было всплакнуть, как тут же переменился в лице, завидев смешную гримасу.
– Спасибо, Калум.