Чтение онлайн

В конце марта дороги потекли, снаряды на себе пришлось таскать за 5 км: наш БОП (бригадный обменный пункт) в Дубовике находился. А много ли голодный человек принести может? От силы два снаряда: каждый снаряд для 76-миллиметровой пушки весит 7,5 кг…

Весной стало ясно, что технику отсюда уже не вывезти. Так и получилось. Окружение стало почти постоянным. По моим подсчетам, немец раз восемь закрывал проход у Мясного Бора. С едой стало совсем плохо. Лошадей, что подохли, зимой еще можно было есть — мороженых, а уж как потеплело — туши вздулись, и черви… В последних числах апреля и весь май вообще снабжения не было. «Кукурузник» сбросит сухари, а что толку? Мешок либо в болото упадет, либо о пень ударится и в пыль разлетится. Кто-нибудь из грязи подберет мизер, а то и вовсе ничего…

За счет немцев питались. Бои и в обороне были каждодневные. Они атакуют — мы отбиваемся. Горы их набивали. Ночью по жребию на нейтралку ползали — убитых немцев ощупывать, чтобы хоть чем-нибудь поживиться. Потом немцы догадались и стали посылать в бой без ранцев, с одним оружием.

Хуже всего без курева приходилось. Я сам как-то купил у солдата махорки на одну закрутку за сто рублей и счастлив был безмерно. До сих пор курю и папиросу вниз дымком держу — с войны привычка.

Немец все листовками забрасывал, сулил безбедную жизнь в плену. Но вот что интересно: как ни бедовали, никто из ребят и не помышлял о плене. Все до одного верили, что непременно выйдем из кольца. А листовки брали на самокрутки: бумаги-то не было, газеты к нам редко попадали. Весной и махорку не доставляли. Курили мох да прошлогодние листья.

Случай однажды неприятный вышел. Был у меня наводчик орудия Лукин, новгородский простодушный парень. Кто похитрей — порвет листовку и спрячет подальше, а у этого пачка из кармана торчала. Вот и арестовали.

У нас командиром дивизиона был капитан Белов — прекрасный человек, бывший председатель колхоза. Я к нему. Так мол и так: СМЕРШ арестовал наводчика Лукина — парня хорошего, но несознательного. Белов поговорил с особистом. Но толку не добился: «Не ваше дело!»

Но Белов был командир боевой и энергичный, никого не боялся. Приказал, как комдивизиона: освободить, и все! Особист написал на него рапорт, но в том «мешке» на это уже никто не обратил внимания.

В мае объявили об отходе. Но мы находились в самой западной точке и отходили по приказу последними. Пушки взорвали, личный состав — в пехоту.

Особенно тяжким был июнь. Боеприпасов мало. Хлеба нет. Ели листья, корешки, лягушек. У меня детство было голодное — знал, какие травы съедобные. Досаждала и наша северная погода: белые ночи, в двенадцать еще светло. Немец бомбит и обстреливает по-страшному.

Лейтенанта нашего убило, и мне велели принимать роту. А в роте осталось из восьмидесяти человек восемнадцать.

23 июня сосредоточились для выхода к Мясному Бору. Я зашел в медсанбат, где находился ленинградский друг — артиллерист Валя Фомченко. В мае ему оторвало ногу. Вывезти не успели. Медсанбат переполнен. Раненые в шалашах не помещаются, на носилках вокруг лежат. Уж нам-то было тошно, но им — втройне. И голодали так же, да еще раны, боль. У нас хоть надежда на выход была, а куда им, безногим и безруким, деваться?

Вот Валька и просит: «Не оставляй меня, Игорек!» Взял палку, положил руку мне на плечо — как откажешь?

Отход начался 24-го в час ночи. Послышались выкрики: «Эх, погибать, так погибать, ребята! Вперед!!!» Толпа хлынула вдоль узкоколейки. Валька прыгал рядом со мной. Споткнулся, упал, а меня людская лавина понесла дальше. Услышал только крик затихающий: «Игорек, помоги-и-и…» Это «помоги» мне до сих пор по ночам слышится, просыпаюсь в поту: не помог…

Многих смела безудержная толпа. Знаю, что речки были на пути — Глушица, Полисть. Только я воды не помню: одни скользкие человеческие тела под ногами. Я всю войну прошел, но такого побоища больше нигде не видел. И никакого свободного «коридора»: немец и тут, и там — со всех сторон. И ты бежишь и стреляешь на ходу куда попало. Мало кто жив остался…

Из 59-й бригады вышло в тот день 32 человека. Вид, наверное, у нас был страшноватый: заляпанные грязью, в прожженных с зимы ватниках, рваных валенках или вообще босые. Одни худые, как скелеты, другие опухшие — глаз не видно. И наесться долго не могли. Дадут ведро каши на десятерых — до дна подчистим.

Поместили нас в медсанбат на восточном берегу Волхова. Десять дней отдыхали. Вдруг приходит от командования генерал-майор из политсостава. «Товарищи, — говорит, — немец прорывается к Волхову! А Волхов — вот он, рядышком». И мы все, как один, встали и пошли в бой. Из тридцати двух обратно вернулось шестеро…

Конечно, из окружения выходили и потом. Но те, кто вышел 24-26-го в составе своей части, не проверялись; кто позже, да поодиночке — шел на проверку. Многих отпускали, а некоторых… Бдительная проверка была. Я был в бригаде до ее расформирования в апреле 1943 г., потом — в 20-й сд до конца войны.

И. Д. Елоховский,

канд. ист. наук, доцент ЛЭТИ,

бывш. командир взвода отдельного артдивизиона 76-миллиметровых пушек 59-й осбр

Я приехала на Волховский фронт в числе 50 девушек-медсестер из Москвы. Некоторое время пробыли в резерве штаба фронта в г. Малая Вишера. Затем нас, 20–25 человек, направили в штаб 2-й ударной армии для распределения по частям и подразделениям.

Я попала в медсанроту 59-й отдельной стрелковой бригады (ППС-876). Бригада тогда стояла в обороне. Наша медсанрота располагалась в финской деревушке Горка. Там я и стала работать в перевязочной. В тот период большого наплыва раненых не было.

А вот в конце марта 1942 г. начались ожесточенные бои, которые закончились окружением. Дорога на Большую землю была закрыта, раненых в ППГ скопилось очень много. Я была временно прикомандирована к этому госпиталю в помощь персоналу. Госпиталь стоял в лесу и частично в деревне Вдицко. Я работала в деревне. Работать приходилось в тяжелейших условиях. — Огромное село было забито ранеными различной степени тяжести Мои дежурства приходились на ночь. Всю ночь я ходила из дома в дом с перевязочным материалом и медикаментами. Раненые лежали прямо на полу в полном обмундировании, у многих раны сильно кровоточили. При свете коптилки, которую держал в руках санитар, сделала подбинтовки и перевязки. Кое-кого из тяжелораненых нам удавалось отправлять самолетом У-2, который прорывался к нам. В конце деревни была оборудована небольшая взлетная площадка. Командовал этой площадкой пилот Костя Акимов.

Во второй половине апреля кольцо окружения было прорвано. Раненых эвакуировали в тыловые госпитали, а я снова вернулась в свою медсанроту. До 31 мая 1942 г. наша медсанрота стояла в деревне Горка. Потом начались бои, и наши части были потеснены противником. Все стали подтягиваться к одному месту. Около Горки проходила железная дорога. Нас вместе с оборудованием погрузили в вагоны маленького поезда и куда-то повезли, но ехать пришлось совсем немного. Всюду дороги были перекрыты немцами. Мы сошли с поезда и подались в леса, наполненные весенними талыми водами.