Чтение онлайн

29 мая 1942 г.

Ст. Гряды. Прекрасная солнечная погода. Строим шалаши, так как делать блиндажи нельзя: грунт — сплошная вода и грязь. С 1 июня начинаются занятия с личным составом по боевой и политической подготовке.

Нас начали хорошо кормить. Но большинству бойцов питания не хватает, хотя получают все в полном объеме. Изголодались сильно. Одно плохо — комары не дают покоя, особенно ночью.

3 июня 1942 г.

Итак, началось лето. Вчера мы узнали, что Долина смерти снова перекрыта противником. Большинство частей и соединений 2-й ударной остались в «мешке». Тяжелые мысли не дают всем нам покоя: что будет с теми, кто остался там и держит оборону в окружении?

Неужели не будут приняты меры по освобождению армии? Наш 3-й гвардейский сп (командир — майор Слепко) так и остался там, под Ольховскими хуторами, не успел выйти.

Сегодня узнал: Галя Петровская погибла при налете авиации на мсб у Мясного Бора. Роятся мрачные мысли. В сердце пылает тоска о чем-то дорогом и утраченном, которое никогда не вернешь.

После г. Калинина (там проходило формирование дивизии после боев под Ельней), где мы случайно познакомились, виделись всего один раз на Ленинградском фронте у Ладожского озера.

В октябре 1941 г. с разрешения начальника штаба полка, проскакав на конях вместе с бойцом-разведчиком 20 км, побывал в мсб, где увиделся с Галей. Не могу забыть ее чистое, нежное лицо с милой улыбкой, лучившейся из темно-серых глаз и привлекающей своей мягкостью.

Все. Пойду с горя выпью положенные мне 100 г.

5 июня 1942 г.

Стало известно: отдельные части с боем прорывались через «горловину» у Мясного Бора. Это был героический прорыв истощенных бойцов. Слава вам!

После мы узнали, что воины 3-го гвардейского сп группами по 20–30 человек по болотам выходили из окружения. Многие бойцы пали не от пуль, а от истощения, много раненых осталось лежать и умирать в болотах. И могилами им стали окопы, воронки от бомб, болота и леса. И никто не знает, кто, когда и где похоронен…

П. П. Лопатин,

подполковник в отставке,

бывш. командир взвода связи 632-го ап 4-й гвардейской сд

В октябре 1941 г. меня призвали в армию как медработника и направили в 3-й миндивизион 938-го артполка 366-й сд. Формировались в Томске. 9 ноября выехали на фронт и спустя две недели были под Тихвином.

Начались тяжелые бои. Через несколько дней у меня не было ни единого санинструктора: кто пулей убит, кто разорван снарядом. При бомбежке повозка с медикаментами вместе с лошадью взлетела на воздух.

В первые дни на фронте я очень терялась при бомбежках от воя моторов немецких самолетов. Как только немцы начинали нас бомбить, я головой зарывалась в снег. И запомнилось на всю жизнь одно утро, когда разгорелся жаркий бой. Слышу, кричит боец: «Доктор, помоги!» Я посмотрела в ту сторону, откуда крик, и обомлела: у бойца осколком снаряда распороло живот, и весь его кишечник вывалился на снег. Раненый пытается собрать кишки и затолкать их обратно, взывает о помощи. У меня от этой картины на голове волосы зашевелились. Я испугалась, растерялась. Стою, думаю, что можно сделать, как облегчить страдания бойца? Но в голову ничего не приходило. Я проклинала медицину, то, что нигде и ничего не было сказано, как поступать в таких случаях. Через несколько минут боец скончался. Но он стоял перед моими глазами все годы, пока была на фронте, и потом, когда училась в мединституте. Меня мучила совесть за то, что не смогла тогда ничего предпринять, чтобы облегчить страдания этого человека.

После освобождения Тихвина нас маршем отправили к Мясному Бору. Стояли сильные морозы. Стопы примерзали к валенкам, кровавые мозоли были на пятках. Вязли в сугробах. Постелью был снег. Отдыхали минут по 15–20, чуть больше — замерзнешь. Поспать в землянке было мечтой, блаженством. Иногда захватывали немецкие блиндажи, но они, как правило, оказывались заминированными.

В изнуряющей фронтовой обстановке приходилось на морозе, в снегу, под градом пуль оказывать медицинскую помощь. Перевязочного материала не хватало. Разденешь убитого, порвешь его нижнее белье — перевяжешь раненого. Жгутом служил ремень солдата, шиной — сук дерева. Теплым одеялом — шинель убитого. Одной приходилось оттягивать раненых по глубокому снегу в безопасное место, чтобы при первой возможности эвакуировать в тыл.

Особо запомнились январь-февраль 1942 г., кровопролитные бои в районе Мясного Бора. Однажды наш дивизион перебрасывали на другой участок фронта. Минометы везли на конной тяге. Лежал глубокий снег, местами лошади и бойцы проваливались в воронки. А в одном месте лошади начали фыркать, останавливаться, наконец, и вовсе встали. Оказалось, что под снегом трупы бойцов, лошади почувствовали их под ногами. Из профессионального интереса я разгребла несколько трупов, стала их ощупывать, определять, сколько же времени они лежат. Обнаружилось, что у некоторых еще не наступило трупное окоченение. И я до сих пор остаюсь при мнении, что там, под белым «покрывалом» снега, были еще живые, тяжело раненные бойцы, истекающие кровью, ослабевшие и замерзающие. Но нам нельзя было задерживаться, мы в срочном порядке продвигались на передовую, на помощь нашим бойцам, ведущим тяжелый бой. Кстати, при таких вот перебросках с одного участка фронта на другой бывали случаи: зимой, в морозные дни, бойцы выбивались из сил, падали на снег, засыпали и замерзали.

Другой эпизод. Было это 26–27 февраля 1942 г. Тогда в лесу у Мясного Бора было большое сосредоточение наших войск всех родов. Я находилась в подразделении кавалеристов. После ужина отошла в укромное местечко и вся обтерлась снегом, приняла своеобразный душ, надела чистое нижнее белье, которое было у меня в запасе. Сделала себе разминку, чтобы согреться, и присела на пенек, да так на нем и заснула. Утром, когда очнулась, то перед моими глазами предстала страшная картина. Черный снег, вывороченные с корнем и с перебитыми стволами деревья. Всюду трупы бойцов и животных. Даже на изуродованных деревьях болтались конские головы. Пахло кровью и свежим мясом. И кругом, как мне показалось, безлюдье. Мне стало страшно: что делать? Куда идти? Я не сразу даже почувствовала, что у меня проникающее осколочное ранение, что я порядочное время была в забытьи, без сознания.

Ночью начали отправку раненых на железнодорожную станцию. В этом обозе на повозке ехала и я. Недалеко от станции мы попали под бомбежку. Какое вновь довелось увидеть «месиво», страшно даже говорить. Кто хоть немного мог двигаться, уползали в лес. Я, заливаясь кровью, тоже потащилась в сторону. Рядом со мной был старшина, мы с ним попали в какую-то землянку. Оказалось, что это санчасть. Нам оказали соответствующую медицинскую помощь, а потом отправили в тыл.

После излечения я работала медсестрой в эвакогоспитале. Здесь тоже приходилось нелегко: спали по три часа в сутки, работали за четверых, но того ужаса, что довелось пережить на Волховском фронте, больше не было.

Позже я узнала, что наша 366-я дивизия, переименованная после взятия Мясного Бора в 19-ю гвардейскую, вся погибла в окружении [43] .

Е. И. Кузнецова,

гвардии старший лейтенант в отставке,

бывш. фельдшер 19-й гвардейской сд

4 марта 1942 г.

Дорогой Миша, пишу Вам четвертое письмо, а от Вас нет ничего. Очень бы хотелось услышать голос из Ленинграда от родного человека. На днях получила из дома два письма, много пишут о Зорьке, он много песен поет и вообще прекрасный парень. Люба работает.

Давид Соломонович что-то прихварывает, беспокоится о Сене, я послала домой 3,5 тыс. руб. и аттестат на 400 руб., так что дома материально обеспечены. Как жизнь у Вас, пишите мне подробно. Пока я жива, дома будут обеспечены. Жизнь моя полна всяческими неожиданностями и случайностями, но пока жива и здорова.