Чтение онлайн

— Поди сюда, — приказал он своим густым басом.

Бенедикт стоял в нерешительности.

— Поди сюда! — Отец поднял руку, но тут же тяжело уронил ее. — Слышишь, я говорю: «Поди сюда»! — грозно крикнул он.

Мать сделала мальчику знак подойти. Бенедикт шагнул к столу...

Христос, пригвожденный к кресту, смотрел на него со стены страдальческими глазами. Он был из фарфора, ноги его были пробиты гвоздями, грудь и распростертые руки — в крови; на голове терновый венец. Ниже на стене висел синий календарь — реклама Первого Национального банка. Заводские платежные дни были напечатаны красными цифрами. Беспокойно тикали стенные часы.

Отец, погруженный в невеселые думы, смотрел на сына невидящими глазами.

— Где ты был весь день? — спросил он.

Бенедикт не мог на это ответить и сжал губы.

— И ты тоже как Винс! — закричал отец. Бенедикт вспыхнул: он знал, что отец считает Винса, его старшего брата, отъявленным бездельником и тунеядцем. — Где ты был весь день? — повторил отец, обрушивая на стол свой каменный кулак. Стакан, стоявший перед ним, подпрыгнул, упал набок и медленно покатился по столу. Мать с беспокойством следила за ним и, когда стакан докатился до нее, быстро схватила его и спрятала в складках юбки.

Мальчик опустил голову, губы его дергались.

Лицо отца побагровело, он беззвучно захохотал.

— Сюда приходила полиция, — крикнул он, вскинув голову; в его серых глазах блеснули слезы. — Стали стучаться. Я открываю дверь, говорю: «Зачем пришли? Я рабочий человек, я не картежник, не вор — у вас неверный адрес». Но нет, нет! Они говорят: «Нет, мистер, мы по верному адресу, у нас правильный адрес!» — «Опять Винс? — говорю я. — Что он еще наделал?» Но нет, качают головой, на этот раз не Винс, на этот раз — ты! — Отец потянулся к Бенедикту, вздернув брови, сверкая глазами. — Ты! — повторил он грозно и поднял кулак. — Говори, что ты сделал, или я тебе голову оторву! — Он тяжело рассек кулаком воздух. Мать подбежала к раковине, налила себе стакан воды и выпила ее залпом, поглядывая на них через край стакана расширенными от ужаса глазами. Ее влажные губы блестели.

— Я ничего не сделал, — сказал Бенедикт. Он смотрел на отцовские грубые рабочие ботинки. Сам он правильно говорил по-английски, а отец так и не научился. — Это была ошибка. Они меня отпустили, как только все выяснили.

— Ошибка? — повторил отец в мрачной задумчивости, опустив голову. — Что за ошибка — попасть в тюрьму?

Но голос его прозвучал неуверенно, и Бенедикт поднял на него глаза. Отец снова глядел на стол. Он положил тяжелую с растопыренными пальцами руку на письмо. Рука была такой большой, а бумажка такой маленькой! Отец легко мог скомкать ее. Но в этом письме крылась великая сила — ведь оно было от Заводской компании, из Города. Можно было изорвать эту бумагу, затоптать в грязь, но на следующий день пришла бы другая, а еще через день появился бы полицейский.

У мальчика вырвался вздох.

Отец что-то пробормотал и уставился на него. Теперь на лице его отражалась лишь тяжкая забота.

— Ты хорошо читаешь? — задумчиво спросил он.

Бенедикт кивнул.

— На, читай! — Отец, не повернув головы, схватил письмо своими огрубелыми пальцами и протянул его Бенедикту.

Бенедикт взял у него смятую бумажку и расправил ее. Это было то самое письмо, которое мать показывала ему днем.

«Уважаемый сэр, — начиналось письмо, — согласно договору от 19 сентября 1913 года, который вы заключили с Первым Национальным банком... — Бенедикт бросил взгляд на календарь, — на приобретение собственности под номером 822 авеню Вашингтона, мы ставим вас в известность, что держатели закладной на названную собственность в настоящее время желают расторгнуть это соглашение...»

— Что там пишут? — спросил отец.

Мальчик продолжал читать про себя. Оконце высоко в стене окрасилось в бледно-оранжевый цвет, — значит, снова подошли вагонетки с завода и начали сбрасывать шлак под откос. Где-то прокукарекал петух, приветствуя эту обманчивую огненную зарю. В хлеву замычала корова; ей в ответ хрипло залаяла собака.

Письмо было написано скучно и непонятно, буквы расплывались; мальчик с трудом разбирал их. Он чувствовал на себе тяжелый взгляд отца, который понимал все без слов, видел испуганное, горестное лицо матери. Воздух в кухне был пропитан алкоголем, и от этого сознание его туманилось.

Бенедикт опустил письмо и, не глядя на отца, проговорил:

— Банк хочет вернуть себе дом, купить его обратно. Вот о чем они пишут, как я понимаю.

Он подал письмо отцу.

— Я отвечу им завтра, что мы не можем продать дом, — пообещал он матери.

Отец держал письмо в руке.

— Что они еще пишут?

— Что следующий взнос следует заплатить не позднее пятнадцатого июля. А проценты — первого августа.

Отец кивнул.

— Благодарю, — проговорил он церемонно.

На минуту они замерли в молчании — трое в полутемной комнате. Потом Бенедикт зябко поежился.

— Пойду спать, — сказал он. — Разбуди меня в четыре, мама. Я должен прислуживать при ранней обедне.

Мать кивнула, не взглянув на него. Ее рука лежала на столе; казалось, она хочет дотянуться до отцовской руки, но что-то ее останавливает.

Мальчик вышел из кухни и по темной крутой лестнице поднялся в спальню. Он горбился от усталости. Пробравшись между кроватями, он опустился на колени перед домашним алтарем и начал молиться. Сон одолевал его. Перекрестившись, он забрался в постель, где уже лежал Джой, свернувшись калачиком в теплом гнездышке. Джой пошевелился и сонно спросил:

— Бенни?

— Спи, спи, — ответил Бенедикт, скользнув под старое стеганое одеяло и мирясь с его несвежим запахом.

— Я ждал тебя, — невнятно пробормотал Джой.

— Спи, — повторил Бенедикт.

Наступила тишина, затем голос Джоя снова произнес:

— Бенни, разбуди меня. Я пойду вместе с тобой в церковь.

Бенедикт хотел было ответить, но сон уже завладел им, голос ему не повиновался.

— Бенни! — опять раздался настойчивый сонный шепот Джоя. — Спасибо тебе, что ты вернул тележку!

Бенедикт еле различал его слова сквозь сон, но Джой добавил откуда-то совсем издалека:

— Я знал, что они не сцапают тебя, Бенни!

Бенедикт не ответил ему.

Заря еще не занялась, а Бенедикт уже поднялся с постели. Проснулся он сам. Проходя через кухню, он увидел отца, — тот спал, прижавшись щекой к столу, а рядом лежало письмо. Мальчик остановился. Фитиль керосиновой лампы был прикручен. Отец дышал неслышно и, казалось, совсем обессилел. Выражение лица его смягчилось, рот слегка приоткрылся. Бенедикт долго смотрел на него; на душе у него было смутно, он с тревогой вспомнил библейскую историю про Ноя и его сыновей, а потом задумчиво вышел из дома.

На северной стороне небо пылало. Шлак сбрасывали всю ночь. Мальчик быстро пошел по Тенистой улице к Большому Рву, под мышкой он нес стихарь, который мать постирала и отгладила. От голода у него бурчало в животе, и на мгновение он ужаснулся, представив себе наступающий день: сначала ранняя, затем поздняя обедня. Сколько ему предстояло дел!

Пройдя несколько кварталов, Бенедикт немного успокоился. В каком бы он ни был настроении, он всегда испытывал затаенную гордость, когда в предрассветной прохладе спешил в церковь по молчаливым улицам, — спешил исполнить благочестивое, богоугодное дело. Все еще спали, а он бодрствовал и служил богу. Чувство исполненного долга было ему глубоко приятно. Он прошел до Горной авеню, но, вместо того чтобы свернуть на нее, направился к домам, протянувшимся вдоль Большого Рва. Здесь тоже еще никто не проснулся, вокруг царила тишина, и Бенедикт невольно пошел осторожнее, держась середины улицы.