Чтение онлайн

— Я попросил ее оставить этот дом, — сказал отец Брамбо холодным, почти официальным тоном, — потому что застал ее за выпивкой в кухне. Она была пьяна! — Он посмотрел на Бенедикта, как будто объяснение предназначалось в первую очередь для него.

— Что?.. — снова заревел отец Дар. — Да ведь она получала тут сущие гроши, неужели вам жалко, чтоб она выпила глоток-другой для утешения? — Он уставился на своего помощника, потом пожал плечами. — Если бы вы иногда сами прикладывались, вы бы не замечали, когда это делают другие, — он прищурился, поглядел исподлобья на отца Брамбо и добавил убежденно: — Через несколько лет вы тоже начнете подливать водичку в церковное вино!

Отец Брамбо вспыхнул.

— Бенедикт, — задыхаясь, воскликнул он, — ты слышал, что он сказал? Ты слышал?

Бенедикт залился ярким румянцем.

— Отец мой, — сказал он нахмурившись, — разрешите мне проводить вас наверх.

— Куда он спрятал бутылки? — снова заволновался отец Дар. — Он затеял со мной скверную игру. Иезуит! Ему следовало бы быть иезуитом. Ты знаешь, Бенедикт, — обратился он к мальчику тихо и доверительно, но стараясь, чтобы отец Брамбо, который сидел, опустив свое побледневшее лицо, слышал его слова, — среди нас появился хитрейший иезуит! Политикан, дипломат, соглядатай... Он приехал сюда из Бостона, со своим культурным произношением, приехал сюда, к нам, Бенедикт, — многозначительно подчеркнул старик, покачивая головой, — в эту дыру, самую зачумленную во всей стране, где не только тела, но даже души жителей так густо покрыты копотью и пылью, что их невозможно распознать и на небесах! Зачем он явился? — спросил старый священник, придвинувшись и чуть не потеряв равновесие. Он заговорил еще тише, будто отец Брамбо пытался его подслушать. — Кто вдруг вспомнил отца Дара, которого сослали сюда двадцать лет назад, сразу после стачки шахтеров, потому что и он внес свою маленькую лепту в борьбу против Компании? Кто вспомнил его, погребенного все эти годы в прогнившей старой церкви, которая уже почти совсем развалилась? За ним стоит епископ! — вскричал отец Дар, выпрямившись и воздев руку над своей лохматой головой. — Он принес с собой дух интриги! Творятся темные дела! Разве он пришел как пастырь к своей пастве? Посмотри-ка на него, Бенедикт, и скажи мне, что ты чувствуешь сейчас в глубине души? — Он повернул к себе Бенедикта и зажал его щеки между своими ладонями. Мальчик стоял перед ним и беспомощно смотрел на отца Брамбо, широко открыв рот, как рыба. Отец Брамбо словно окаменел и глядел в сторону. — Посмотри на него! — приказал старый священник. Руки его дрожали, пальцы больно впивались в щеки Бенедикта. — Разве он похож на человека, готового разделить жизнь с бедняками, с отверженными шахтерами и рабочими, которые, умирая от усталости, бредут в церковь, чтобы немного всхрапнуть во время обедни, с людьми, от которых за милю разит трудовым потом? Разве он похож на их учителя и друга? Спроси его, Бенедикт, сможет ли слух его выдержать ломаный язык наших жителей, сможет ли он примириться с их исковерканными представлениями о жизни; предупреди его, Бенедикт, — ведь ты умеешь говорить с ним, — предупреди его, разъясни, что ему часто придется затыкать свой бледный нос, когда он будет находиться среди этих душ, уже сейчас обреченных искупать свои грехи в чистилище нищеты и непосильного труда. Пусть он пойдет — проси его, Бенедикт, чтобы он пошел, — к молоху; пусть пойдет на Завод, и падет ниц перед ним, и попросит Завод вернуть бесчисленное множество сожранных им человеческих душ: людей, раздавленных под колесами, сожженных дотла, людей, чьи кости молох ломал одну за другой, пока они не превратились в прах. Скажи ему, Бенедикт! — молил отец Дар. Слезы внезапно брызнули у него из глаз, полились по щекам, слова с хрипом вырывались из горла. — Скажи ему, Бенедикт, — вскричал он прерывисто и, задыхаясь, дико уставился на Бенедикта. — Спроси, когда его призовут исполнить последний обряд, сможет ли он в обугленной массе, которую на лопате вытащили из горячей печи, признать человеческое существо; хватит ли у него сил благословить ящик с пеплом или осенить крестным знамением слиток чугуна, в недрах которого покоится прах несчастного рабочего, навеки заключенного в эту темницу, из которой его не высвободит даже взрыв динамита, а лишь адское пламя! — Голос старого священника окреп, он протянул к Бенедикту трясущиеся руки. — Скажи ему все это, Бенедикт, — старик всхлипнул, — а потом спроси его, считает ли он себя подходящим человеком для этих людей и для этих мест!

Тяжело дыша и брызгая слюной, он тыкал Бенедикта в грудь и кивал в сторону отца Брамбо, но тот не шевелился. Старик подошел к буфету, открыл его, потом, волоча ноги, вернулся на прежнее место и вытащил из кармана письмо.

— Вот оно! — сказал он, похлопывая по конверту и с удовлетворением увидев, что отец Брамбо неотрывно смотрит на письмо. — Хочешь прочитать? — спросил он Бенедикта. — Ты знаешь, что в письме? Нет? Зато он хорошо знает! — отец Дар кивнул с таинственным видом в сторону отца Брамбо. — Но я скажу тебе. Это маленькое письмецо, — продолжал он, стуча по письму указательным пальцем, — сделает нас всех богатыми! Озолотит и нас, и нашу церковь! Я расскажу тебе, Бенедикт, если это тебя интересует, почему сей иезуит внезапно появился в нашей зеленой долине. — Он снова похлопал по письму. — Здесь обо всем написано, — заявил он с многозначительным видом. — Богатство, новая церковь, Бенедикт, большая новая церковь! Он знает, — добавил старик, хитро поглядев на отца Брамбо и доверительно кивая Бенедикту, — он знает, о чем это письмо. Очень хорошо знает, — повторил отец Дар с решительным видом. Прищурившись, он посмотрел на молодого священника и снова понизил голос. — Они засунули меня в эту дыру и забыли обо мне — я боролся за объединение горняков в союз, Бенедикт, и они выслали меня сюда, чтобы я, всеми забытый, оставался здесь до конца дней моих. И вдруг нам повезло — Компания снова обратила внимание на нас, и тогда епископ вдруг вспомнил о моем существовании. Потому-то и приехал сюда этот молодой шпион — он должен проследить за тем, чтобы я не сорвал их планы, чтобы моя земная любовь к моим прихожанам, принесшая мне столько горестей, не расстроила расчеты тех, кто больше всего на свете любит золото, мой юный друг. — Он похлопал по своему карману. — Целое состояние, Бенедикт, — повторил он. — Сумма, которая может поразить воображение! Деньги на новую церковь! А наш иезуит узнал об этом! — сказал отец Дар. — Новости быстро распространяются; вот он и явился сюда, как стервятник на пиршество! — Старик с силой хлопнул Бенедикта по плечу и громко вскричал: — Я пленник, Бенедикт, в своей собственной церкви, в своем собственном доме. Но скажи ему, Бенедикт, что я не одинок, — наша старая церковь останется на месте, люди поддержат меня. Нет! — говорим мы им... — Он вытащил из кармана письмо и помахал им над головой. — Нет! — говорим мы Компании, — нет, нет и нет!

И он разорвал письмо сначала пополам, потом на четыре части и швырнул клочки на пол, торжествующе глядя на молодого священника, который приподнялся в своем кресле. Старик обернулся к Бенедикту, глаза его сверкали, он схватил мальчика за плечо и вскричал:

— Ты видишь, Бенедикт! Видишь! Вот им их злато! — Он, шатаясь, подошел к холодильнику и снова заглянул внутрь. — Так, значит, ты не хочешь оказать услугу старику? — сказал он жалобно и, собравшись с силами, ни на кого не глядя, не произнеся больше ни слова, вышел из комнаты. Они слышали его свистящее дыхание, когда он поднимался по лестнице.

Они долго молчали. Минуты тянулись тягостно, кухня, казалось, потеряла свой привычный уют, будто налетел ветер и разметал все вокруг. Бенедикт обратил горящий, скорбный взгляд на отца Брамбо; тот сидел в кресле неподвижно, как изваяние, тонкие голубые вены пульсировали на его висках.

Наконец молодой священник повернулся к мальчику и проговорил:

— Ты слышал, что он сказал? — Лицо его было холодным и белым, как мрамор. Медленно, тихим ледяным голосом он произнес: — Все, что ты сейчас слышал, Бенедикт, это — богохульство!

Бенедикт глядел в это лицо, в котором так явственно сквозили страх и отвращение. Мальчику казалось, что молодого священника задело не богохульство отца Дара, скорее он испытывал лишь опасливую брезгливость, словно от старого священника исходил дурной запах.

Отец Брамбо сидел и о чем-то размышлял, презрительно кривя губы.

— Старый грубиян! — разразился он внезапно, затем повернулся к Бенедикту и добавил с возмущением и искренним недоверием: — «Мой народ! Мой народ!» — кричит он всегда. А он, мол, такой же, как они. Хотелось бы мне знать, что особенного в этих людях? Одни инородцы да цветные! Большинство из них не имеет никакого образования; ты сам знаешь, они едва умеют говорить по-английски. Самые обыкновенные рабочие. Что же в них такого замечательного? Работать — вот все, на что они способны! Ну и что же? Мой отец каждый день нанимает и увольняет таких, как они!

Джой босиком мчался к ним по дороге, поднимая за собой клубы пыли.

Бенедикт с отцом мотыжили землю в огороде. Джой еще издали стал что-то кричать. Отец, в старой, драной соломенной шляпе, которая клочьями свисала ему на уши, поднял голову. Добежав до них, Джой остановился. Он уставился на них, тяжело дыша, не в силах вымолвить ни слова. Наконец он выпалил:

— Мистер Дрогробус!.. Мистер Дрогробус!..

— Набери воздуху. Вздохни поглубже, — посоветовал ему отец и, вытащив из заднего кармана бутылку, запрокинул ее и припал к ней губами.

Оба мальчика следили за его кадыком, который вздрагивал при каждом глотке; отец уже кончил пить, а Джой все еще стоял и смотрел на его горло, хотя кадык уже перестал двигаться. Отец ткнул его в бок.

— Ну, зевака, говори же!

Джой стал рассказывать по-английски, а Бенедикт переводил, вернее, пояснял отцу невнятную речь брата.

— Бенни, что они делают! Что они делают! — кричал Джой, дергаясь своим худеньким тельцем. Он начал молотить в воздухе кулаками. — Они бьют их, бьют!

— Кто? Что ты говоришь? — засмеялся Бенедикт, хватая Джоя за руки.

— Их бьют! О-о-о! — простонал тот, вырываясь от Бенедикта. Он сжал ладонями щеки, глаза его округлились от ужаса.

— В чем дело? — нетерпеливо спросил отец.

— Шериф, — выдохнул Джой. — Там шериф!

Он побледнел еще сильней и, отвернувшись от них, побрел в поле.

Бенедикт и его отец с мотыгами на плече пошли по пыльной известковой дороге.

Еще издалека они почувствовали, что в поселке творится что-то неладное. Словно какая-то сила тянула их к центру Литвацкой Ямы. До них доносились свистки, и, когда они дошли до места, им показалось, что они попали на поле сражения. Солдаты в синих мундирах, с ружьями наперевес, одни верхом, другие пешие, стояли лицом к лицу с толпой, образовавшей полукруг. Вот и знакомое багровое лицо шерифа Андерсона — он стоял с двумя полицейскими Компании; пояса с патронами туго опоясывали их животы. На улицу из какого-то дома уже вынесли кухонный стол, плиту и несколько стульев.

Жена мистера Дрогробуса, маленькая смуглая женщина, накинула на голову фартук по обычаю литовских крестьянок. Какая-то женщина обнимала ее и все поглядывала через плечо на солдат. Это была мать Бенедикта, и он протиснулся к ней.

— Мама? — сказал он полувопросительно, с испугом.

Она затаила дыхание, увидев его, словно только с его приходом осознала грозившую им опасность, и схватила его в свои объятия, в которых уже была стонущая миссис Дрогробус. Б енедикту показалось, что сейчас она фартуком миссис Дрогробус накроет и его голову тоже. У ног ее он увидел лужу крови, похожую на огромного краба. Бенедикт, с ужасом глядя на нее, шагнул в сторону. Подошел отец; с его появлением мужество покинуло мать, она опустила голову на плечо женщины, стоявшей с ней рядом, и плечи ее затряслись.

Вдруг известковые камни, белые, как куски затвердевшего снега, полетели в солдат. Отец стал подталкивать женщин и мальчика, чтобы спрятать их в толпе. Миссис Дрогробус спотыкалась, он вел ее, как ребенка. За спиной у них раздались выстрелы, заржала лошадь, громкий и грубый голос шерифа Андерсона произнес:

— Стрелять в воздух!

Толпа подалась назад; и Бенедикт невольно обратил внимание на лица людей — теперь они выглядели иначе, не то что в тот день, когда выселяли негров. «Сначала негров, — вспомнил он, — потом литваков!»