Чтение онлайн

Сначала я составила список того, что мне нравилось и не нравилось: мою любовь к животным, мою враждебность ко всем, кто надо мной смеялся, мое неприятие косности и еще несколько качеств, которые я уже не вспомню. Я также перечислила свои секреты, большинство из которых были способны ранить мое сердце, и сам факт того, что их нужно было скрывать от других, говорил о том, что они часть «моей истинной личности». Затем я добавила в список свой ум, мнение других людей, страхи и антипатии, а также некоторые надоедливые мысли, которые причиняли мне дискомфорт. Позже я узнала, что это заботы. Через несколько лет, когда я обнаружила на белье первое кровавое пятно, мать объяснила мне «биологию, которая привела к моему существованию»; суть ее состояла в том, что я началась с зародыша, вышедшего из маточной трубы. Она рассказывала это так, будто я, появившись на свет, была бессмысленным пузырем и только под мудрым руководством родителей обрела свою личность.

Я не могла полностью отрицать наследственность, особенно в плане внешности. Я унаследовала от родителей их черты: зеленые глаза, темные вьющиеся волосы, небольшие ушки и так далее. Но худшее, что мне досталось от матери, — краснеющее в гневе лицо. При этом у меня еще выступали на коже — в области груди и шеи — красные пятна, совсем не похожие на розовый румянец. Пятна больше напоминали болезненные следы от ожогов. Они выдавали меня в минуты крайнего смущения, а так как лицо начинало пламенеть в первую очередь, я вынуждена была убегать в свою комнату. Мать из-за этой особенности так хорошо научилась сдерживать эмоции, что редко их выказывала. Я тоже старалась научиться контролировать свои чувства, но это было не легче, чем задерживать дыхание, особенно когда меня унижали на глазах у других людей, говоря, например: «Луция не может спокойно пройти мимо уличного кота» или «У Луции нездоровое отвращение к цветам с шипами», «Луция просто капризничает. Подождите с часок, и она и не вспомнит, о чем плакала». Они ранили меня этими словами и, похоже, сами того не осознавали, что, конечно, никак их не извиняет.

Мои родители были эксцентричными людьми, и не только я так думала. Мой отец Джон Минтерн имел довольно престижную работу — он был профессором, специалистом в области истории искусства, известным своим тонким вкусом. Особенно это касалось фигурной живописи. Но больше всего ему нравились обнаженные фигуры, «изображения богинь, — как он говорил, — чьи невесомые одежды спадают к их классическим лодыжкам цвета слоновой кости». Еще отец коллекционировал различные артефакты, привезенные из Юго-Восточной Азии. В его кабинете, например, на всеобщее обозрение на одной из стен висела японская эротическая гравюра с изображением сплетенной вместе пары с безумными выражениями на лицах. В застекленном ящике можно было увидеть тонкие плети из слоновой кости и конского волоса, которыми китайские ученые отгоняли мух. В том же ящике хранились туфли, которые принадлежали маньчжурским женщинам, ходившим по императорским дворцам в Саду чистой ряби. Само это название пробудило во мне тоску по этому месту, пока отец не сказал мне, что его сожгли и разграбили. Туфли были частью награбленного. Они имели высокую платформу в виде деревянного клина и напоминали поднятые из воды корабли, балансирующие на киле. Отец объяснил, что такая непрактичная конструкция позволяла маньчжурским женщинам копировать неустойчивую семенящую походку китаянок с забинтованными ногами. Китайские женщины превращали свои ступни в копытца, которые, как считалось, придавали им большую привлекательность.

Моя мать была дочерью художника, ботаника и натуралиста- любителя Эйзы Гримке, который три года путешествовал со своим знаменитым коллегой Джозефом Долтоном Гукером по Дарджилингу, Гуджарату, Сиккиму и Ассаму, где зарисовывал открытые ими редкие виды цветущих растений. На этих иллюстрациях он заработал небольшую известность, что позволило ему перевезти свою жену Мэри и дочь Гарриет — мою мать — в Сан-Франциско. Он получил большой заказ на создание иллюстраций для книг по флоре тихоокеанского побережья. Но, к несчастью, оказался на пути у испуганной лошади, принадлежащей тому человеку, который за ним приехал, — Герберту Минтерну, богачу, сделавшему состояние на опиумной торговле в Китае и выкупе земель в Сан-Франциско. На похоронах мистер Минтерн, который недавно потерял жену, сказал моей бабушке, что понимает ее горе. Он пригласил нашу семью пожить у него в особняке, пока мы не определимся, что будем делать дальше. Бабушка так и не определилась. Она часто ночью оказывалась в спальне мистера Минтерна из-за своих приступов лунатизма, которые, как она говорила, не могла контролировать ни силой воли, ни с помощью лекарств. И так как мистер Минтерн в полной мере воспользовался последствиями ее болезни, он на ней женился. Вот что рассказывала мне мама, высмеивая предательство бабушкой памяти ее отца.

У мистера Минтерна был сын, Джон, на двенадцать лет старше моей матери. Бабушка с мамой переехали к ним в дом, когда маме исполнилось шесть. Большую часть времени Джон проводил в колледже. Но когда матери исполнилось восемнадцать, юноша, который всегда воспринимал ее как младшую сестру, женился на ней, и уже через год на свет появилась я. Вот в каком доме я родилась, и вот какие люди меня растили — никого из них я не смогла бы назвать родственной душой.

Мы жили под одной крышей, но каждый сам по себе. Когда-то дедушка был влиятельным человеком, но, похоже, год за годом он постепенно терял способность ясно мыслить. На званых ужинах он раздавал деловые советы, которые давно потеряли актуальность, но люди были добры к нему и говорили, что он делает это от чистого сердца. А вот моя бабушка ничего не делала от чистого сердца. У нее получалось оскорблять людей с таким видом, будто она желает им только добра. Она была очень хитрой, часто затевала споры с матерью, а когда та выходила из себя, готовая взорваться, будто кипящий котел, отчего на лице и шее у нее проступали красные пятна, бабушка спокойно заявляла, что не видит причины для спора, и уходила. Мы все называли бабушку миссис Минтерн. Даже дедушка. Мать часто злило, что отец никогда не мог рассердиться так же сильно, как она. А отец говорил, что свекровь его не беспокоит, потому что кажется ему забавной, и советовал матери относиться к ней так же. Еще больше мать бесило то, что друзья превозносили отца за его благодушие, которое, как говорила мать, просто было способом не обращать внимания на проблемы, вместо того чтобы их решать. В раннем детстве некоторые черты отца мне нравились. Он был общительным, разговорчивым, людям нравилось находиться рядом с ним, а на меня он обращал особое внимание. Он меня баловал: иногда дарил мне диковины, о которых я долго мечтала, или какой-нибудь их аналог, например, садового ужа вместо редкой ядовитой змеи. Но позднее, как мне казалось, он стал относиться ко мне настороженно, как к бездомной кошке, которая однажды пришла в дом и не собиралась его покидать.

Мама обычно пребывала в одном из двух состояний: она либо была крайне возбуждена, что означало вспыльчивость и несчастье, либо меланхоличной, что означало апатию и опять же несчастье. Но в основном она вела затворнический образ жизни. Она проводила теплые дни в саду, обрезая растения или сажая цветы. Мама разрешила мне выбрать только один вид цветов, чтобы посадить их на солнечном клочке голой земли рядом со столистной розой. Я выбрала фиалки разных видов: фиолетовые с желтым, белые с фиолетовым, розовые с фиолетовым. Эти непослушные цветы пытались занять любое свободное местечко под деревом или кустом. Мать считала их сорняками и безжалостно бы выполола, если б я не напомнила ей, что она сама позволила мне посадить их.

Если бы не этот сад, думаю, мать давно бы уговорила отца оставить семейный особняк и купить один из домов ленточной застройки, которые, словно грибы, выросли почти на каждом холме, по шесть-семь домов в блоке. В меланхоличном настроении она проводила большую часть времени в кабинете, где исследовала мертвых насекомых, застывших в кусках янтаря, отданных ей отцом. Этот янтарь, двадцать два куска, он нашел на заброшенных копях в Гуджарате и распихал по карманам, будто вор. В золотом мире матери жили мухи, муравьи, мелкие мошки, термиты и другие вредные твари. Она могла часами разглядывать их через увеличительное стекло. Если бы я позволила ей самой определять, чем мне стоит заниматься в будущем, я бы оказалась в клинике для душевнобольных.

Она хотела, чтобы с первых своих дней я стала агрессивной маленькой суфражисткой, и назвала меня Лукрецией в честь активистки Лукреции Мотт. Чем старше я становилась, тем меньше мне нравилось мое имя: сочетания звуков в нем напоминали мне слова «лук», «секреция» и «кретин». Вместо него я выбирала между Луцией и Лулу. Мать сказала, что Лулу звучит банально, поэтому это имя я в основном использовала в ее кругу, если только не хотела быть менее банальной, а это зависело от того, с кем я разговариваю.

Как я уже упомянула, мать с отцом были свободомыслящими людьми. Это относилось и к тому, что они при мне могли свободно беседовать на любые темы. Отсутствие секретов кому-то могло показаться восхитительным, но мне казалось, что так они пренебрегают мной. Их не заботило мое психическое здоровье, они никогда даже не задумывались о том, что не стоило при мне обсуждать, как мистера Бикинса застукали в мужском общежитии со спущенными штанами. Отец рассказал об этом прямо перед тем, как мистер Бикинс пришел к нам на ужин. Много раз отец показывал свою коллекцию артефактов другим коллекционерам, и по взглядам, которые они на меня бросали, по приглушенному тону разговоров я понимала, что не должна была при этом присутствовать. Когда я была младше, я играла с некоторыми экспонатами в кабинете папы, не зная, для чего они предназначены. Одной из моих игрушек был набор вырезанных из слоновой кости трехдюймовых человечков, на которых были нарисованы пенисы и груди. Позже я узнала, что эти фигурки женщины используют при мастурбации. Несмотря на откровенные разговоры на сексуальные темы, мать с отцом, по всей видимости, не испытывали друг к другу влечения. Они спали в разных комнатах, и за все годы жизни с ними я ни разу не замечала, чтобы они наведывались друг к другу в спальню. Их отношения были похожи на те, которые у них были в детстве: как у брата с сестрой.

До пятнадцатилетнего возраста я не знала, что сексуальные нужды отца были обильны и разнообразны, но он удовлетворял их в другом месте. К тому времени у меня развилась привычка тайком пробираться в кабинет отца и рассматривать его порнографические альбомы, особенно один из них: в синем матерчатом переплете, с пятьюдесятью двумя фотографиями, на которых в различных позах совокуплялись мускулистые мужчины и пухленькие женщины. Надпись на обложке гласила: «Классическая анатомия гимнастики». Я также нашла большую коробку из древесины с наплывами, у которой крышка сдвигалась вбок. В ней лежали любовные письма к отцу, написанные разными почерками, от мужчин и от женщин, в которых описывались сексуальные акты, воспоминания о прошлых или недавних соитиях или предвкушения новых.

Чем больше я их читала, тем больше они расстраивали меня: я долгие годы была лишена его внимания, а он в это время продолжал дарить свою любовь, но другим людям. Любовники называли его Богом Любовного Урагана, Зевцем-Громовержцем, Гигантом Среди Других Членов, Ненасытным Голиафом. Себя они описывали как Пробуждающийся Сладострастник, Ненасытная Вульва, Вибрирующая Вагина. Они очень подробно описывали все детали: длину, толщину и набухание члена, протяженность акта и выносливость обоих любовников. Они говорили о сексе так, как гурманы говорят об изысканных блюдах. Они восхваляли отца за то, как эффективно он вызывал «геологические катастрофы» и «плохую погоду»: «разломы» и «землетрясения», «наводнения» и «торнадо», а также «появление новых островов из океанских глубин». Мне же нужна была от него просто привязанность, но он давал ее чужим людям — так щедро и в таком разнообразии.