Чтение онлайн

Я положила отражатель рядом с шитьем и сказала:

— Джо!

— Чего? — спрашивает он. Затмение он обругал, но теперь, когда оно и вправду началось, глаз от солнца отвести не мог. Задрал голову, и видеоскоп отбрасывал ему на лицо эту же прозрачную тень.

— Сюрприз! — говорю я.

— Какой еще сюрприз? — спрашивает и опускает видеоскоп (особые стеклышки в рамке — только и всего), чтоб посмотреть на меня. Тут я поняла, что он вовсе не от затмения обалдел — то есть не совсем. А нализался почти до чертиков и до того отупел, что я даже испугалась. Если он не поймет, о чем я заговорю, то придется мне свой план бросить не начав. А что ж я тогда делать буду? Неизвестно. Зато одно я знала твердо и от страха прямо обмерла: отступать я не буду. Пусть все наперекосяк пойдет, и будь что будет, я не отступлю.

Тут он протягивает руку, хватает меня за плечо и встряхивает.

— О чем ты, черт тебя дери, говоришь?

— Помнишь про деньги на детских сберегательных книжках? — спрашиваю, а он чуть прищурился, и тут я поняла, что вовсе он не так пьян, как мне показалось. И еще я поняла, что этот поцелуй ничегошеньки не изменил. Поцеловать-то кто угодно может. Римлянам Иуда Искариот поцелуем на Христа указал.

— Ну и что? — говорит он.

— Ты их забрал.

— Еще чего!

— Да-да, — говорю. — Когда я узнала, что ты пристаешь к Селене, я пошла в банк. Хотела взять деньги, забрать детей и увезти их от тебя.

Он рот разинул и уставился на меня. А потом захохотал. Откинулся в своей качалке и ржет, а вокруг него все темней и темней становится.

— Ты, значит, в дурах осталась, а? — говорит. Потом подлил себе виски и опять уставился в видеоскоп на небо. А тень на его лице и не видна почти. — Всего половина осталась, Долорес, — говорит, — а может, и меньше!

Поглядела я в свой отражатель и вижу: он верно сказал. От серебряной монеты половина осталась, и она все убывает и убывает.

— Да, — говорю, — половины уже нет. Ну а деньги, Джо…

— Забудь про них, — говорит. — Не забивай свою голову чем не надо. С деньгами этими полный порядок.

— А я о них и не беспокоюсь, — отвечаю. — Ничуть. А вот что ты меня обдурил, мне обидно.

Он кивнул вроде бы серьезно и раздумчиво, будто хотел мне показать, что понимает и даже сочувствует. Да только долго не выдержал и давай опять хохотать на манер мальчишки, которого учительница ругает, а он ее ни в грош не ставит. Так ржал, что у его рта просто облачко серебряное из брызг повисло.

— Ты уж прости, Долорес, — сказал он, поуспокоившись. — Смеяться я не хотел, но я ж тебя обставил, а?

— Угу, — отвечаю. Ведь оно так и было.

— Надул на все сто, — говорит, а сам регочет и головой трясет, будто невесть какую шутку услышал.

— Угу, — опять я с ним соглашаюсь. — Да только знаешь присловие?

— Это какое же? — говорит, а сам положил видеоскоп на колени и на меня смотрит. Он до того ржал, что в красных его свинячих глазках слезы стояли. — Это у тебя, Долорес, на любой случай присловье есть. Так что говорят о мужьях, когда они пронырливых жен облапошивают, которые не в свое дело лезут?

— Ты меня раз провел — тебе стыдно, ты меня два раза провел — мне стыдно. С Селеной ты меня провел, а потом с деньгами, только думается, я с тобой разобралась наконец.

— Может, да, а может, нет, — говорит он. — А вот если ты беспокоишься, что они потрачены, так перестань, потому что…

Тут я его перебила.

— А я и не беспокоюсь, — говорю. — Я ж тебе уже сказала. Ничуть не беспокоюсь.

Тут он на меня пристально поглядел, Энди, и улыбочка его мало-помалу усохла.

— Опять, — говорит, — у тебя рожа хитрой стала. Не люблю я этого.

— Сейчас заплачу, — говорю я.

Он на меня долго глядел, все пытался разгадать, что у меня в голове происходит, только, думается, для него это, как всегда, тайной осталось. Опять губу выпятил и так вздохнул, что сдул на место прядь, которая ему на лоб свесилась.

— Бабы редко когда в деньгах хоть что-то понимают, Долорес, — сказал он. — И ты не исключение из правила. Я их все поместил на один счет, только и всего… Так они больше процентов приносят. А тебе не сказал, потому что не хотел слушать, как ты всякую чушь несешь. Вот и послушал, как мне всегда приходится, но хорошенького понемножку, — говорит и снова видеоскоп к глазам подносит — показывает мне, что разговор окончен.

— Один счет на твое имя, — сказала я.

— Ну и что? — спрашивает. (К тому времени будто сумерки сгустились и деревья с горизонтом сливались. За домом, слышу, козодой закричал, а ему другой откуда-то отвечает. Да и похолодало вроде. И такое странное на меня чувство нашло, будто живу я во сне, только он явью обернулся.) — Почему бы ему и не быть на мое имя? Я ж им отец, верно?

— Ну твоя кровь в них течет. Если от этого ты им отец, значит, так.

Видно было, как он пыжится понять, стоит из-за таких слов дать волю глотке или нет, и решил, что не надо.

— Ну хватит про это говорить, Долорес, — бурчит он. — Я тебя по-хорошему предупреждаю.

— Ну еще самую чуточку, — говорю я и улыбаюсь. — Про сюрприз ты позабыл, а?

Он на меня опять с подозрением смотрит:

— О чем ты бормочешь, Долорес, черт тебя дери?

— Да я съездила к человеку, который заведует сбережениями в «Северном побережье» в Джонспорте, — говорю. — Очень вежливый такой, а фамилия его Пийз. Я объяснила, что произошло, и он жуть как разволновался, особенно когда я показала ему, что книжки-то потеряны не были, как ты ему наплел.

Вот тут Джо последний интерес к затмению потерял. Сидит в дерьмовой своей качалке и пялится на меня, выпучив глаза. Лицо потемнело, а губы в белесую полоску сжались, точно шрам. Видеоскоп на колени положил и то сожмет кулаки, то разожмет, медленно так.

— Выходит, ты права не имел так делать, — говорю я ему. — Мистер Пийз проверил, остались деньги в банке или нет. Выяснилось, что остались, и мы с ним просто охнули от облегчения. Он спросил, хочу я, чтоб он в полицию позвонил и все им сообщил. Только по его лицу видно было, что сам-то он этого не хочет. Ну я и спросила, может он выдать эти деньги мне. Он справился по книге и ответил, что может. А я говорю: «Вот так и сделаем». И он мне их выдал. Вот почему я, Джо, больше за детские деньги не боюсь: они теперь у меня, а не у тебя! Хороший сюрпризик?

— Врешь! — заорал Джо и вскочил на ноги, чуть качалку не опрокинул. Видеоскоп упал на пол и разбился вдребезги. Жалко, у меня фото нет, какое у него лицо стало. Да уж я ловко его ударила — по самую рукоятку вошло. Чтоб увидеть такое на роже этого паршивого сукина сына, почти стоило вытерпеть все, что я вытерпела после разговора с Селеной на пароме.

— Нет у них такого права, — орет. — Тебе цента поганого не выдали! Даже счета дерьмового не показали!

— Ах так? — говорю. — Тогда откуда же я знаю, что ты из них уже триста долларов спустил? Слава Богу, что не больше, но все равно меня зло берет, чуть вспомню. Ты же просто вор, Джордж Сент-Джордж! Такой вонючий, что у собственных детей крадешь!