Чтение онлайн

Из родительских вещей сохранился только один маленький деревянный столик, «купеческий», купленный по случаю в 40-е годы и залитый потом синими чернилами так, что пришлось отдирать инкрустацию. На нем теперь громоздится ксерокс с принтером.

Наберется у меня, пожалуй, только один чемодан. В нем поместится все самое дорогое – пара редких книг, фотографии, кое-какие рукописи и документы. И в качестве добавки – два чемодана бабушкиных писем.

Своим двором я считал полоску асфальта перед 14-м подъездом, площадку перед школой, затем – круг, находящийся между двумя каре дома, смотрящими на Ломоносовский проспект, и заднюю часть двора, перед школьным стадионом. Условно нашей была часть дома, которая глядела в сторону современного цирка. Нейтральные полосы отделяли нас от 68-го дома с одной стороны и с другой – от 18-го. До середины 60-х годов мы четко знали, что принадлежим 14-му дому, и что наши враги – 68-й и 18-й.

Наш дом был самым большим, но и самым слабым. В 18-й дом заселялись расконвоированные зэки, которые строили здание Университета на Ленинских горах. Главным образом это были бригадиры, которые обрастали потом большими семьями. В двух комнатах могло жить по двадцать человек. Дети бывших зэков через некоторое время держали в страхе весь район.

Если наш дом заселялся не только интеллигенцией, то и в 68-м и 18-м жили не только рабочие. В 68-м – инженеры и партработники. Там же жил генерал-полковник Родимцев. В 18-м доме то ли подъезд, то ли несколько этажей были отданы писателям. Здесь поселился бабушкин знакомый по Ярославскому пединституту Григорий Абрамович Ременик, литературный критик, специалист по Шолом-Алейхему. Когда мне было лет десять, я часто бывал с бабушкой у него в гостях. Ременик отсидел в сталинских лагерях 16 лет, и, видимо, атмосфера 18-го дома его не слишком поражала. Напротив нас через Ломоносовский проспект – в Красных домах – был писательский подъезд, в 15-м доме, рядом с кинотеатром «Прогресс», тоже жили писатели. Не знаю, был ли злой умысел в подобном расселении, но когда писательские дети приходили домой с расквашенными носами, у их родителей должно было появиться подобное подозрение.

Таким образом, наш дом оказался меж двух огней. Нельзя сказать, что мы были совсем слабаки, и у нас были крепкие ребята, но способность к организации была очень плохой. К тому же из-за архитектуры дома у нас было фактически четыре двора, а не один, как в 68-м и 18-м. И в каждом из четырех дворов были свои лидеры и свои противоречия с соседями. В 68-м и 18-м двор был посередине дома, а наши дворы были ничем не прикрыты, оголены и беззащитны. В них не за что было зацепиться и негде спрятаться, мы были видны как на ладони, и по нашим дворам-проходам шастали армии наших соседей.

Во дворе иной раз было трудно разобраться, кто свой, а кто чужой, но если начиналась война, ты должен был стать в строй. Нередко два дома объединялись и шли бить третий. В большой войне 14-й дом объединялся с 68-м и нападал на 18-й. В другой раз 18-й мог сохранять нейтралитет, а 68-й приходил бить нас. В войне участвовали все желающие. Малолетки шли сражаться так же, как взрослые, без отбора по возрасту и силе. Битвы бывали разные, в иных случаях договаривались о месте и времени, а иногда совершали внезапные вылазки и били всех, кто попадался под руку.

Два больших детских сражения я помню очень ясно. Мне было лет шесть, это было зимой, и мы вместе с 68-м пошли в атаку на 18-й. Сначала перед моим подъездом собралась толпа из 68-го дома. Было очень тревожно, и у ребят были решительные лица. Посовещавшись и собрав палки и камни, мы вышли в узкий проход между школой и нашим домом и вдруг резко и сразу побежали вперед, в сторону 18-го дома. Я бежал в самом конце, в большой неудобной шубе, и впереди видел черную змею из мальчишек, которая добежала до конца дома и внезапно замерла. Страшный удар поджидавших нас ребят из 18-го дома привел авангард в полное замешательство. Через минуту вся змея, казавшаяся столь грозной, рассыпалась. По полю битвы бегали мелкие отряды наших врагов, которые настигали и валили с ног не успевших скрыться. Хотя, зная ребят из 68-го дома, я могу предположить, что кто-то из них продолжал драться.

Но я этого уже не видел. Обезумев от страха, я побежал совсем не туда, куда надо было бежать, – не в сторону своего подъезда, а на школьный двор и дальше – к Молодежной улице. Переждав там несколько минут и переведя дыхание, я пошел домой. Было очень тихо и тепло, на фонари валил снег, и только время от времени мелькали фигурки отставших ребят из 14-го и 68-го домов. Наша армия была разбита в пух и прах.

На следующий день мне рассказали во дворе, что наш авангард встретили ребята с палками, в некоторых были гвозди, и одному гвоздь пробил голову, а палка еще некоторое время продолжала крутиться по инерции. Впрочем, может, это была легенда, надо же было как-то оправдать свое поражение.

В другой битве наш дом тоже проиграл, на этот раз 68-му дому. Мне было лет семь, я упал, был пойман тремя ребятами и отведен к 12-му подъезду на расправу. По идее, они должны были начать меня бить. Я сначала для острастки начал рыдать и только потом заявил, что сейчас выйдет мой старший брат и всех их отметелит. Получилась очень глупая сцена, они явно не знали, что со мной делать, бить им меня не хотелось, и они просто присели на железную изгородь и молча слушали мои вопли. Один из них был старше меня года на два, его звали Гена, а второй, чернявый, – Вовка, младше меня ровно на год. Через некоторое время я орать перестал, и мы мирно разошлись в разные стороны, правда, меня предупредили, что в следующий раз мне навешают по первое число.

С Вовкой мы учились восемь лет в одном классе, и он стал моим ближайшим другом. Собственно, именно из-за школы прекратились войны домов. В школе мы все перемешались, исчез домовый патриотизм и пришла пора других разделений.

Позднее 68-й стал для меня родным домом, а вот если я ненароком забредаю в 18-й дом, то сразу чувствую, что здесь я чужой.

В 60-е годы моя жизнь и жизнь моих друзей во дворе зависела от шпаны самым непосредственным образом.

Шпана – это прежде всего группа. Один человек может быть просто хулиганом, а вот когда появляется стая хулиганов, то это – шпана. До середины 60-х у нас во дворе шпаны не было. Были сильные ребята, которые дрались и утверждали свой дворовый авторитет, но существовали они сами по себе, имея пару-тройку друзей, и, если объединялись с кем-то, то ненадолго, чтобы провести какую-нибудь операцию или подраться с другим домом. Из самых сильных я помню братьев Серединых, похожих на современных культуристов, но, при всей их склонности к дракам, маленьких они не обижали. Это было хорошо, и это было плохо. Все герои нашего двора того времени родились в войну и сразу после нее, и их было очень мало. А подрастающая шпана была рождения начала 50-х годов, то есть, моего возраста и чуть старше. До конца 60-х шпана проявляла уважение к старшим хулиганам, а потом просто смела их полностью со двора и установила свою безраздельную власть, которая длилась до начала 70-х годов. Эта власть была не только дворовая, она выплеснулась на близлежащие улицы. Тогда мало кто из парней мог спокойно пройти по Ленинскому проспекту мимо 68-го дома, чтобы его не остановили и не стрельнули денег. Особенно перед закрытием винного магазина. И если он отказывался, из подворотни выходила компания ребят, и вопрос решался довольно быстро.

В детстве мы не знали даже такого слова – шпана, а за хулиганов могли принять не тех, кого нужно. В самом конце 50-х я впервые увидел в нашем дворе стилягу в брюках-дудочках. Мы с ним столкнулись в арке около 11-го подъезда, нос к носу.

Тут потребуется небольшое пояснение. Если ты хотел опозориться во дворе окончательно, то должен был одеться модно. Вернее, такого понятия, как мода, вообще не существовало, просто нужно было одеть что-то новое – брюки или ботинки. Каждый встречный еще издалека кричал с восторгом: «Обновим!» и с разлета заезжал грязной подошвой на твой чистый ботинок. И пока ботинки не переставали выглядеть, как новые, нельзя было спокойно гулять по двору.