Чтение онлайн

Прочел на стене:

«Братья и Сестры, не валяйте дурака. ОН уже близко». Умник.

Македонский сложил у себя под кроватью груду кастрюлек и чашек. До этого он целый час мыл их и протирал.

– Пригодятся,  – сказал он, когда я в третий раз заглянул под кровать.

– Где пригодятся?  – спросил я.

Хотя о выпуске не говорят (автобусы и Иерихончики не в счет), близость его ощущается. Девушки, например, часто плачут. Глаза у них красные и опухшие, во всяком случае, у тех троих, которых я вижу каждый день. Русалка живет в нашей спальне, Рыжая иногда приходит ночевать. Спица появляется по вечерам одолжить кофеварку для Логов. И все ужасно дерганые, так что с ними боишься заговаривать. Особенно Рыжая. Она везде таскает с собой древнего плюшевого медведя, у которого один глаз из стекла, а другой пуговичный. Если его щелкнуть, поднимется облачко душной, коричневой пыли и запахнет чем-то очень старым, так что сразу представится, что с ним играла еще ее прабабушка, и он уже тогда был не новый. Этого страшного мишку Рыжая вечно кладет рядом со мной, а если я прошу его убрать, глаза у нее делаются злыми и несчастными, как будто я смертельно ее обидел.

В Доме траур. Начался ремонт, которым так долго всех запугивали. Всюду понатыкали стремянок, и штукатурщики в комбинезонах соскребают со стен рисунки и надписи. Народ, не вынеся такого надругательства, разбежался по спальням. Чистить начали с лазаретной площадки и потихоньку продвигаются к Перекрестку. Я выбрался поглядеть, на что это похоже. Вообще-то на что угодно, только не на наш коридор. Стены грязные и какие-то обскобленные, сплошь в шрамах. Светлее не стало, стало как-то унылее.

«Крови! Я жажду крови!» – периодически вопит Табаки. Именно в mom момент, когда о чем-нибудь задумаешься и расслабишься. Все пакуют рюкзаки. Носят их с собой в коридоры и обратно в спальни, распаковывают и опять собирают. Как на кого не взглянешь, он занят своим рюкзаком. Очень жарко.

«Война с девушками» – это когда Шакал въезжает с криком: «Они! Опять!» – и все вскакивают, а потом опять садятся, вернувшись к своим делам. В это время группки мрачных девиц вваливаются в Кофейник и занимают его часа на два, чтобы потом с тем же грозным видом удалиться. Не совсем понятно, почему это называется войной и почему парни прячутся по спальням, уступая девушкам коридор, но при этом делают вид, что у них этот коридор отняли силой. Подозреваю, что все это придумано от скуки, такими, как Лэри и Шакал, которым надо чем-то себя будоражить и запугивать.

Штукатуры все замазали, подровняли и переместились на первый этаж. Стремянки и защитная пленка на полу остались. Говорят, завтра прибудут маляры. Лагерь Логов на первом временно свернут. Лэри вернулся в спальню. Логи теперь весь день торчат во дворе, потому что от вида коридоров им не по себе, а находиться в спальнях они уже отвыкли.

– Я – на охоту,  – говорит Табаки, выруливая утром из спальни. К подножке его Мустанга каждый день добавляется еще одна гирька, но рюкзак тяжелеет быстрее. Ездит Табаки, гремя и позвякивая, как скобяная лавка на колесах.

– Он уже как Белый Рыцарь,  – говорит Лорд.  – Падает через каждые два-три метра. В конце концов покалечится.

– Положимся на его везение,  – говорит Сфинкс.  – Не отнимать же у него рюкзак. Это будет похуже нашествия Иерихончиков.

– Что за автобус такой?  – спрашиваю я Лэри после завтрака.  – Про который все кругом говорят.

Он зевает, как крокодил, и уныло таращится.

– Автобус? Да нет никакого автобуса, ты чего? Откуда бы он взялся? Просто болтают люди. Кто-то пошутил, а остальные подхватили.

– И ты подхватил? Ты тоже все время о нем болтаешь.

– Я?  – он почему-то обижается.  – Ничего я не подхватывал. Зачем мне это? У меня своих проблем хватает.

– То есть тебе это ни к чему. Тебе и так хорошо.

Лэри совсем мрачнеет.

– Конечно, мне хорошо. Я – что? Мне скажут – автобус, я и сяду в него.

– Сядешь в придуманный автобус?  – не веря своим ушам, уточняю я.

– Надо будет сесть – сяду,  – Лэри нервно оглядывается и нагибается ко мне. Левый глаз его жутко косит.

Прочел на стене: «Непрестанно размышляя, открыл Закон Непротивления. За справками обращаться в шестую с 3.00 до 3.05». Большой Брат.

Ко мне подходит Крысенок Белобрюх и, стесняясь, просит написать о нем в «той своей тетрадке».

– Зачем?  – удивляюсь я.

– Чтоб я там тоже был.

Смотрит умоляюще, щеки вымазаны шоколадом, сам как будто лет на пять младше, чем все здешние.

– Слушай, а вообще-то сколько тебе лет?  – спрашиваю я его.

– Шестнадцать,  – говорит Белобрюх, сразу мрачнея.  – Ну и что?

– Зачем тебе нужно быть в моем дневнике? Только честно.

– Это мой первый круг,  – признается он убитым тоном.  – Я должен фиксироваться, где только смогу, а не то вылечу.

– Куда? – я уже почти завываю. – Куда ты вылетишь?!

Сфинкс говорит, что если я буду пугать малолеток, он надает мне по шее. «Это он меня напугал, а не я его».

Утром просыпаюсь от какой-то возни у окна. Открываю глаза и вижу, что все сгрудились у подоконника. Что-то обсуждают, спорят и кричат.

– Говорю вам, это Соломон и Дон вернулись!  – орет Шакал.  – С отрядом мстителей-единомышленников! Вот увидите, я угадал!

– А я вот считаю, что это люди из соседних домов,  – высказывает предположение Лэри.  – Явились требовать, чтобы Дом поскорее сносили. Устали уже ждать.

– Да нет же, это точно чьи-то родители!  – волнуется Рыжая.  – Только родители способны на такое.

– Ты думаешь, там могут быть наши бабушки?  – с ужасом спрашивает Слепой. Он тоже торчит у подоконника, но наружу, конечно, не высовывается.

– Почему именно бабушки?  – удивляется Рыжая.

– Что там такое?  – кричу я.  – Что случилось?

Ко мне оборачивается только Сфинкс.

– Там палатки. Возле самого Дома,  – объясняет он.  – Четыре штуки.

– Кемпинг!  – орет Табаки, повисший на оконной решетке.  – Целый кемпинг мстителей!

Я начинаю одеваться. Почему-то в страшной спешке. На подоконник мне не взобраться, даже если с него все слезут, но я все равно веду себя так, как будто сейчас встану, растолкаю всех и тоже посмотрю.

Единственный, кто остался на кровати, кроме меня,  – Лорд. Курит и делает вид, что ему на все наплевать.

– Бабушки как раз вряд ли поселились бы в палатках,  – говорит Рыжая.  – Мне так кажется…

Рыжая стоит на подоконнике в полный рост, в куцей маечке на бретельках и в трусах. Майка не дотягивает до пупка, а трусики у нее ярко-красные, под цвет волос. Под мышкой зажат пыльный мишка. Я соображаю, что Лорду это вовсе не нравится. Что он потому сидит такой мрачный, что Рыжая торчит в окне полуголая, хотя ему бы лучше порадоваться, что не совсем голышом. Она и без майки бы там запросто встала, уж я-то знаю.

– У Слепого паранойя,  – хихикает Табаки.  – В последнее время ему везде мерещатся чьи-нибудь бабушки. Он просто потерял из-за них покой.

– А почему не дедушки?  – спрашивает Русалка.

– Интересно, когда они вылезут наружу?  – говорит Лэри.

Я уже одет и подползаю к краю кровати, поближе к ним. Не посмотреть, так послушать. Македонский, заметив мой интерес, подходит к кровати.

– Хочешь поглядеть? Ползи к окну, я тебя подсажу.

– Не надо,  – говорю я.

Пока я ползу к окну, Русалка с него слезает. Она в мужской пижаме, которая велика ей размера на три. Рукава она подвернула, но штанины болтаются, как у клоуна. Рыжая, держась за решетку, протягивает мне руку и втаскивает наверх, почти без помощи подталкивающего снизу Македонского.

И вот я наконец их вижу. Четыре палатки. Две защитного цвета, одна оранжевая и одна тускло-синяя. Стоят они действительно вплотную к сетке, как будто Дом вырастил их на себе за ночь, как грибы.

– Мне кажется, это экстремалы из шестой,  – задумчиво говорит Сфинкс.  – Может, Черный решил начать приучать их к Наружности. Поэтапно.

– Пойдем во двор?  – кричит Рыжая.  – Поглядим на них вблизи?

– А завтрак?  – возмущается Шакал.  – Вы все совсем уже перестали завтракать. Мне одному в столовой скучно!

Я смотрю на палатки дольше всех, потому что последним их увидел и потому что не могу слезть. Всем уже надоело обсуждать это явление, и через некоторое время я остаюсь на подоконнике один. Македонский, снимая меня, старательно отворачивается от окна.

– Ты чего?  – спрашиваю я его.

Он пожимает плечами.

– Так. Неинтересно.

Почему-то я ему не верю.

В коридоре все дружно мрачнеют и надевают темные очки. Стены уже не страшные. Они теперь светло-кремовые, ровные и чистенькие. Вот только ужасно воняет краской.

– Мы теперь как продолжение Могильника,  – сокрушается Лэри.  – Как жить?

Во дворе собралось уже пол-Дома. Многие в пижамах. Становится ясно, что Сфинкс, во всяком случае, ошибся. Псы шестой здесь не при чем. Им так же не терпится выяснить, кто прячется в палатках, как всем остальным. Даже Братья Поросята здесь, сидят рядком, сдвинув коляски, и глазеют, с одинаково приоткрытыми ртами. К сетке, правда, никто не рискует приблизиться.

Наконец, полог одной из палаток откидывается, выпуская троих. В мешковатых комбинезонах защитного цвета. Бритых наголо. С пустыми глазами, один в один, как у медведя Рыжей. Желания познакомиться с ними ни у кого не возникает. Наоборот, все, кто стоял ближе к сетке, отходят от нее подальше. Когда через пару минут я оглядываюсь, мне кажется, что во дворе нас стало намного меньше.

Один из палаточников прижимается к сетке, изобразив на лице улыбку. Я на предельной скорости откатываюсь к крыльцу и, только уперевшись колесами в лестницу, понимаю, что еще никогда в жизни еще не ездил задом наперед так быстро. Лэри обгоняет меня и взлетает вверх по ступенькам.

– Пустая шкура!  – бормочет он на бегу.  – Пустая шкура!

Логи один за другим скрываются в дверях.

Палаточник просовывает сквозь ячейки сетки пальцы и что-то говорит. Продолжая улыбаться. Лучше бы он этого не делал. Легче было бы смотреть, как это делает медведь Рыжей. Двор стремительно пустеет.

Мимо меня проезжают Братья Поросята, и каждый задевает мою коляску, потому что я торчу под самой лестницей. Потом пробегают Зебра и Мертвец, толкая перед собой зареванного Слона, и чуть не переворачивают. Одним из последних беглецов оказывается Шакал.

– Чего они хотят?  – спрашиваю я его.  – Кто они такие?

– Пустые шкуры,  – отвечает он деловито, разматывая веревку с абордажным крюком.  – Ищут того, кто, как им кажется, их заполнит.

Слепой пересекает двор, втянувший за день солнечный жар. Асфальт приятно греет ступни, щетинка газонной травы покалывает. Под дубом трава густеет и становится мягче. Он останавливается перед деревом, дает рукам войти в него, и на ладонях остаются ребристые отпечатки коры. Поднимается медленно, хотя мог бы взлететь как кошка, но это не его дерево, сегодня он гость на нем. Коридор направо от входа без дверей, там когда-то висели качели, которые Слон оборвал с криком «я лечу!», налево – узкий проход для мелких и худых, эта ветка прохладнее остальных, хранящих следы подъемов и спусков, и подниматься по ней приятнее. Слепой поднимается, насвистывая, чтобы предупредить о себе.

Горбач говорит: «Привет», – и шелестит веткой. В приветствии не слышно радости, но Слепой другого и не ждал, Горбач залез сюда, мечтая уединиться, а не для того, чтобы принимать гостей. Зато карканье Нанетты, продирающейся к нему сквозь листву выражает восторг. Крылья смазывают по щеке, на плече образуется желе из помета. Она стала тяжелее, и пахнет от нее полноценной взрослой вороной, то есть не очень приятно. Пока они с Нанеттой гладят друг друга, Горбач спрашивает, что Слепому понадобилось на дереве.