Чтение онлайн

Когда мы добрались туда, солнце уж клонилось за горы, окрашивая все вокруг в мягкий блекло-сливовый цвет. Пастухи гнали овец и коз в лагерь. Издали эта пасторальная сцена вызывала умиление, но вблизи вонь, исходящая от сотен животных, просто валила с ног. Из-под навеса вышел человек в тюрбане, свободных белых одеждах и буром жилете и направился к нам. Это был вожак племени, который представился Матином. Матин и Амануддин коротко переговорили по-пуштунски, и первый отвел меня к шатру, принадлежащему его сестре, сказав, что в этом шатре я буду спать. Амануддин все пытался отговорить меня, убеждал, что ночевать тут небезопасно, но я упрямо стояла на своем. На прощание он обнял меня за плечи, словно говоря: что ж, в случае чего пеняй на себя, пообещал вернуться за мной утром и, прежде чем тьма поглотила холмы, успел исчезнуть из вида.

Сестра вожака – женщина лет сорока, с загорелым обветренным лицом и двумя растрепанными черными косами, в красном платье с нашитыми поверх заплатами зеленой шерсти – откинула полог. Матин громко произнес ее имя: Маркам. Затем мое имя: Алмонда. Потом он приложил ладонь к сердцу – я догадалась, что он желает мне спокойной ночи, и повторила его жест.

Мариам махнула рукой, приглашая меня в шатер. Внутри был небольшой очаг, где горел огонь. Двое ее детей играли на ковре, постеленном прямо на землю. У дальней стены стояли два аккуратных холщовых мешка с вещами. Мариам приготовила ужин: рис, густой йогурт и наан. Тарелок не было, все ели прямо из кастрюль, запивая пищу сладким теплым чаем. После еды хозяйка подмела земляной пол и достала из мешков толстые шерстяные одеяла.

Мы с Мариам долго не спали. Лежали рядом в темноте, освещенные оранжевыми отблесками пламени, и разговаривали – каждая на своем языке, находчиво и неустанно жестикулируя. Мы говорили о наших семьях, о войне, и та крупица понимания, которая на самом деле была возможна между нами, превращалась в нечто большее, очень значительное. Если Мариам все-таки не удавалось мне чего-то объяснить, она со смехом брала меня за руку: мол, ничего страшного, мы ведь просто общаемся. Потом я уснула и время от времени чувствовала сквозь сон, как она поправляет мне одеяло, чтобы я не замерзла.

Утром я была вознаграждена за свою смелость. Когда я вышла из темноты под белое слепящее солнце, Мариам и ее золовки – старшие женщины, одобрительно защелкавшие языками при моем появлении, – погладили меня по волосам и прицепили мне на рубашку несколько амулетов из бисера. Потом стали демонстрировать собственные сокровища – тяжелые каменные ожерелья из Саудовской Аравии, браслеты с кусочками лазури, серебряные серьги в форме полумесяца.

Когда немного погодя я достала фотоаппарат, они восприняли это на удивление спокойно. Глядя в видоискатель, я навела на женщин объектив, но никто даже не вздрогнул. Ни одна не отвернулась, не попыталась спрятать детей, не бросила на меня враждебного взгляда. В ту самую секунду, когда я появилась из шатра с Мариам и детьми, они поняли, что я не представляю для них опасности, и потому ничего не боялись. Мужчины пили чай под навесом. Женщины выстраивали коз для утренней дойки. Старуха, сидящая на корточках у одного из шатров, подняла на меня глаза – я была поражена и в этот момент успела нажать на спуск.

Эта фотография – портрет пожилой женщины с лицом, покрытом сетью морщин и удивительно ясными глазами – стала первым из моих опубликованных снимков. Несколько недель спустя он появился на обложке местного журнала для экспатов. Редактору журнала так понравилась фотография, что она попросила у меня разрешения распечатать ее и повесить у себя дома в гостиной, а потом предложила мне написать свои впечатления о кучис. Материал получился на три страницы. Итого три страницы текста и восемь фотографий.

По стандартам крупной журналистики это было ничтожно – пара публикаций в низкобюджетном англоязычном ежемесячнике, где печатались обзоры ресторанов, культурных событий, а большую часть занимали всевозможные объявления, рекламирующие все на свете – от карт «Виза» до собак и бронированных автомобилей. Но для меня это было большое достижение. Настоящая работа, деньги – награда за смелость и дополнительный повод оставаться в стране.

Воодушевленная первым успехом, я принялась изучать веб-сайты новостных журналов и газет, стараясь уяснить, что люди фотографируют и какие статьи пишут. Я знакомилась со всеми, кто приезжал в «Мустафу», спрашивала, где они были и что видели. Я пачками рассылала имейлы издателям в Торонто и Нью-Йорк, вкладывая снимки, сделанные во время вылазок в провинции, куда я ездила вместе с благотворительными организациями или другими фрилансерами из «Мустафы». Изредка приходил ответ или предложение быть на связи, но никто не хотел публиковать мои снимки. Всех интересовали только военные фотографии.

Любой инициативный фрилансер стремится получить от редактора или фоторедактора письмо о намерениях – несколько строк на официальном бланке или имейл с официальным адресом, где говорится, что редактору интересно было бы, например, почитать ваш материал о том, как опиумные плантаторы стали выращивать фисташки, или увидеть фотографии с таджикской границы. Подобные письма, в общем, ничего не значат – в смысле, не гарантируют публикацию, но при общении с чиновниками и привратниками всякого рода они, случается, серьезно помогают.

Единственное письмо о намерениях, которое я когда-либо получала, раздобыл Энтони Малони, один из постояльцев «Мустафы». С этим бледным англичанином-заикой мы познакомились в баре. Он был один из тех коротко стриженных мужчин в замшевых туфлях песочного цвета, что ошивались в вестибюле на первом этаже и называли себя «рекрутерами частной охранной службы». Он жил в шикарном особняке в пригороде Кабула и имел штат прислуги. Он знал больших людей. Он устраивал вечеринки. Он вполголоса вел какие-то переговоры по мобильному телефону.

Однажды в баре за кружкой пива он сказал, что если мне нужна официальная бумага о командировке в зону военных действий, то он мне поможет. Через несколько дней он принес мне письмо от приятеля, редактора журнала «Комбат энд Сервайвал», который писал, что хотел бы получить от меня фотографии канадских военных в действии. Это письмо стало моим пропуском на войну.

В ту же неделю я отправилась в Кандагар.

«Комбат энд Сервайвал» – это журнал для солдат – как нынешних, так и бывших, а также всех, кто по какой-либо причине помешан на войне и воинской службе. Там печатаются обзоры боевой техники и репортажи мужественных военных корреспондентов, находящихся на передовой в Сербии и Центральной Африке. Мне не было дела до публикаций «Комбат энд Сервайвал», мне просто хотелось попасть туда, где происходит что-то стоящее внимания, что делает новости.

Я прилетела в Кандагар в конце июля. На улице было сто пятнадцать градусов. Помимо аппаратуры с собой у меня был огромный голубой бронежилет, который мне подарил Абдулла – добрый менеджер в «Мустафе», вытащив его из кладовки для забытых постояльцами вещей.

Я немного волновалась, подходя к канадской пресс-палатке. Там была съемочная группа «Глобал Ньюс», «КанВестМедиа» и еще сотрудник Си-ти-ви. Серьезные репортеры, занятые серьезной работой, с кейсами, набитыми аппаратурой, с телефонами спутниковой связи, в пуленепробиваемых очках и касках.

Вслед за мной в палатку впорхнула темноволосая женщина в длинной белоснежной блузе – свежая, точно только что из душа, и явно чувствующая себя тут как дома. Я сразу ее узнала – Мелисса Фанг, репортер «Канадиан Бродкаст Корпорейшн». Я много раз видела ее по телевизору, а сейчас она в двух шагах – миниатюрная, уверенная в себе, – деловито переговаривается со своим оператором через видеомонитор на штативе.

Я чувствовала себя как новенькая в школьной столовой. Когда заполняла обязательную анкету, содержащую среди всего прочего зловещее требование указать контакты ближайших родственников, ко мне подошел один из репортеров «Глобал Ньюс» и представился. Его звали Фрэнсис Сильваджио. С напускной важностью я назвалась фотографом из Кабула, прибывшим сюда по заданию «Комбат энд Сервайвал». Слушая меня, он косился на мой огромный бронежилет, точно позаимствованный у Супермена, что лежал на земле рядом с рюкзаком.