Чтение онлайн

Она смеялась, обнимала его, дыхание ее было незамутненным, пахло парным молоком, свежестью, чистотой…

— …Только бы ты была счастлива, — повторил Визарин.

Он хотел сказать еще что-то, но боялся, как бы вдруг не прослезиться, а хотел он сказать вот что: хотя бы ты была счастливей, чем мы с мамой, ведь ты же знаешь, у нас с мамой не все гладко, нет психологической совместимости, нет душевного покоя и радости, а кто виноват, она или я, не тебе, да и не нам с мамой решать. Должно быть, каждый прав и не прав по-своему…

Так хотел сказать, но не сказал Визарин, а Инна между тем все чаще глядела туда, где стоял и непоколебимо ожидал ее очкарик Слава.

И Визарин подумал, что сейчас ни о чем с нею говорить нельзя, она просто ничего и никого слушать не будет. Для нее сейчас самый главный человек в жизни — Слава. И нет никого главнее и важнее для нее, чем он.

И нельзя за это на нее обижаться. Разве он, Визарин, в свое время не пожертвовал мамой ради Лили? Разве когда-то Лиля не была для него самым важным, самым дорогим в жизни?

И мама в свой черед не обижалась на него. Она знала, придет час, и то, что сын недодал ей, он с лихвой отдаст своему ребенку. И она, его дочь, тоже когда-то отдаст своему ребенку всю свою любовь и с радостью пожертвует ради него всем, чем может…

Все повторяется, все происходит последовательно, сменяя одно другим, а иначе, наверно, невозможно было бы жить…

Улучив момент, Инна торопливо обняла отца и побежала к своему очкарику, и они снова пошли вперед, позабыв обо всем и обо всех, кроме друг друга.

А Визарин повернул обратно, к дому. Уже темнело, пора было идти домой, Лиля не любила оставаться одна вечерами…

Когда я еду в город, она спрашивает меня:

— Скоро вернешься?

— Не знаю, скорей всего завтра, а может быть, послезавтра, — отвечаю я.

— Не забудь пообедать, — наставляет меня дочь. — А то, я знаю, закрутишься и забудешь, а тебе это вредно. И потом, помни, что сказал доктор, после обеда походи немного, слышишь?

— Разумеется, слышу.

Она машет рукой. Аут стоит рядом с нею, глядит вслед моей машине, и мне кажется, что дочка и собака смотрят одинаково: детски-беспечно, весело, мол, и жизнь хороша, и жить хорошо. И пусть всегда будет солнце!

Туся полагает, что я верю ей. Конечно, я бы верил ее радужному настроению, если бы не один случайно подслушанный разговор.

Однажды, когда уже близились сумерки, я прилег на часок в саду.

— Нехорошо засыпать под вечер, — заметила Туся.

— Почему?

— Будут сниться плохие сны.

— Пусть, — сказал я. — Зато, когда проснешься и поймешь, что это всего лишь сон, на душе сразу станет хорошо…

Она легко согласилась со мной:

— Наверно, ты прав.

Я заснул мгновенно, как провалился. Не знаю, сколько проспал, все-таки, очевидно, немало, потому что, когда проснулся, кругом было уже темно, сквозь ветви березы, под которой стояла моя раскладушка, виднелись в небе далекие, еще тусклые звезды.

Я опустил руку, и она нащупала лохматую голову Аута, он лежал, как всегда, рядом со мной, стерег мой сон.

Я хотел было уже встать, как вдруг услышал Тусин голос. Должно быть, она и мать сидели на террасе, а дверь в сад была открыта.

— Все это до того, в общем, грустно…

Так сказала Туся, а то, что ответила Валя, я не слышал. Думается, что-то вроде: «Перестань, не надо…»

— Как это перестань? — каждое Тусино слово ясно доносилось до меня. — Почему перестань?

— Потому что нечего себя распускать.

— Я еще когда в школе училась, уже тогда никому ничего не говорила об этом, и все годы никто не знал, что у нас случилось.

Голос ее прервался. Видно, заплакала. Я догадался, о чем она говорила. Она боялась чужой жалости, чужого сочувствия и потому никому не призналась, что мы с Валей разошлись.

Когда она училась в школе, к ней постоянно приходили друзья, и никого не удивляло, если меня не заставали дома.

— Не хочу, чтобы меня жалели…

Мне думалось, что Туся легко отнеслась к нашему разрыву. Но оказалось, я ошибся.

И теперь я лежал и слушал то, что она говорит. Голос ее прерывался от слез.

— Вы оба эгоисты, и ты, и папа!

— Никакие мы не эгоисты, — возразила Валя. — Жестоко ошибаешься, девочка.

— Нет, к сожалению, не ошибаюсь, и ты, мама, хорошо знаешь, что я говорю правду…

Я не расслышал, что сказала Валя. Туся продолжала:

— Вчера ночью проснулась, и будто кто-то толкнул меня в сердце: почему у нас не так, как у других? Почему я им до лампочки, и они живут каждый сам по себе?

— Успокойся, не плачь, — сказала Валя.

Однако Туся не желала успокаиваться.

— Все-таки почему, ну почему у нас все так получилось?

Я не расслышал, что сказала Валя. Снова донесся Тусин голос:

— Ужасно не люблю плакать, но что же делать? И ночью тоже не хотела, а плакала…

— Ночью как-то особенно плачется, — помедлив, произнесла Валя.

— А ты откуда знаешь? — спросила Туся. — Разве ты когда-нибудь плачешь?

— Случается, — ответила Валя.

Несколько мгновений они молчали. Потом Туся начала снова:

— У нас в школе завуч всегда говорила, что я типичная девочка из благополучной семьи. Самой что ни на есть счастливой.

— И очень хорошо, что она так говорила, — сказала Валя. — Ведь ты же сама желаешь, чтобы никто ничего не знал.

— Да, желаю, — почти воскликнула Туся.

— И отлично. А теперь иди, буди папу, а то он окончательно отсыреет.

— Иду, — отозвалась Туся.

Сбежала со ступенек крыльца в сад, негромко позвала меня:

— Папа, вставай…

Я стал ворочаться, громко зевнул, для пущей убедительности проговорил нарочито сонным голосом:

— Это ты? Сейчас встаю…

Туся села в моих ногах.