Чтение онлайн

Допустим. Счастье нужно и здоровье необходимо. Хотя порой здоровье в счастье. И счастье в здравии. И если есть и то, и другое, то хорошо бы долгих лет с таким вот счастьем быть здоровым. Как быть с самим собой, остаться им? Как быть, когда подонок ты и вечно был подонком? Остаться им тебе желать на долгие года лишь для того, что б пожелать? Позвольте, я не стану. И Вам того желаю убедительно: не смейте, не желайте.

А если ты хорошим слыл всю жизнь, лет, этак, сорок-сорок пять, ты сам уже есть сам. Само собой. И пожелать тебе остаться им всё равно, что пожелать не менять своего имени. Которое ты носишь много лет. Лет, этак, сорок-сорок пять. И менять его и сам (опять же сам) не собираешься. Что мне желать тебе слова без смысла? Пусть буду не красноречив, зато душевен. Желаю счастья, а в счастье скрыто всё. Здоровье, годы. И многое другое.

"Оставайся самим собой". Звучит красиво.

20 ноября 2002-го года.

Дорога к храму.

Как долго нам твердили, будто Бога нет. И храмы строить перестали. А в тех, что были, мессу запрещали. Отдав под склад продуктов златые купола. Святых отцов детей растили в пионерах. Самих Отцов кормив кошерной ложью даже в пост. И Ленина труды прозвав писанием священным читали перед сном. На сон грядущий. Чадам.

И каждый, кто твердил, что Бога нет, назваться Богом жаждал. Религию лишая государства, свой культ он возводил до культа. Что был религией неверных. Для масс он становился идол, которому преподносились жертвы. И головы летели, в которых были мысли. Рекою кровь лилась по мостовой и тротуарам (не красная, а голубая). И грешных не было.

Так появились не Боги, и не Божества. Так появились божки. Которых расплодилось много. Настолько, что вопрос возврата к язычеству стал ребром. Что есть раскол и неповиновение. Тогда пришёл (нет, не Мессия) очередной божок и, представьте, Бога разрешил. И масса тех, кто грешным не был, но в жертву приносил соседа, обомлела.

И ринулась храмы возводить. Во имя Бога. Чем близость к Богу доказать, а заодно и смыть грехи, которых, кстати, не было (предать и донести, разве ж это грех? Ведь не убил никого. Сам). Цементом, камнем, арматурой, деньгами, то есть, откупиться и Бога подкупить хотели. Дорогу к храму украшая цветами. Жертвуя копейки нищим. И больным...

Дорогу к храму осилит и не идущий тоже. И даже там, где храма вовсе нет. Важнее верить в Бога и быть верным Богу. Не языком, а сердцем. Любить творение его - собрата. И в мире жить. Тогда и будет в мире мир. И войны перестанут быть. Ложь станет ложью, воровство исчезнет, зауважают честь. И храмы, может, будут не нужны.

Нет бога кроме Бога!

21 ноября 2002-го года.

Банально.

"Старо, как мир", - обычно говорят. И это правда, мир не новый. И люди - вечные жильцы. И воздух тот же, горы те же. Моря и реки, океаны и ручьи. Леса, поля, сады и огороды. Всё есть и будет, и таким же было. И поменяется лишь время года. Когда такой же дождь, когда такой же снег. И то же солнце утро начинает.

Тогда зачем все дети задают вопрос: "Откуда всё взялось?", а старики: "Куда всё делось?" Ведь всё взялось совсем давно оттуда и никуда совсем не делось. Как было всё всегда, так всё и будет. Навсегда. И человек родившись снова спросит: "Откуда?", и не найдя ответа в жизни перед смертью удивится: "Куда?"

А я спрошу: "Зачем?"

22 ноября 2002-го года.

Имение.

Я так хочу иметь. И чтоб имел не только я. И чтобы от того, что я имею, не перестали бы иметь другие. И не имея своего, моё иметь хотели бы. Пусть все имеют. И имеют то, чего иметь хотелось бы. Ведь разное хотят иметь и разные потребности. У каждого желание своё, свои наклонности. Своя фантазия, своя цена, свой грех. Зачем же мне иметь седые волосы по телу не за дело. А лишь за то, что мне приходится иметь не то, что я хочу и отвечать перед Законом жизни за фантазии, и цены, и грехи других. Ведь это не мои потребности. И желания такого не желаю. И наклонности мои совсем другие. Но мне приходится иметь всё то, что я имею. Потому, что кто имеет, порешил: я не имею права.

А я хочу иметь имение.

23 ноября 2002-го года.

Любопытной Варваре нос оторвали.

Хотел бы я узнать какой-нибудь секрет и возгордиться. Давая знать намёками знакомым, что храню секрет, и никому его не расскажу. И не открою даже близким. Пусть просят или умоляют слёзно. Я знаю то, чего не ведают другие. Чем выше остальных в своих глазах. А кто не ведает того, что знаю я, пусть постыдится. И завидует.

Но тут приходит кто-то и намёком говорит о том, что знает то, что знает только он. И намекнув, пытается уйти. Но я, забыв о гордости и чести, начинаю просить, а позже умолять его остаться. И открыть секрет. Клянусь святыми, здравием живых и прахом мёртвых, что никому не расскажу. А он молчит улыбкою секрет. И уходит.

Подчинив меня себе навеки. И я, лишённый сна и аппетита, ищу его. И найдя, предлагаю бартер: раскрыть ему секрет, который знаю я в обмен на тот секрет, который знает он. На том и согласившись, мы делимся чужою тайной. Что нам доверили наивные владельцы, поверив в нашу честность. И порядочность, что есть основа человека.

Так и ползут по городам и сёлам слухи. Которыми богаты наши уши. И порой такое о себе услышишь, что Боже упаси такому быть. Но наши люди это дело любят. И если даже нет конкретных фактов, придумают и с грязью так смешают, что не отмыться никаким шампунем. И нет Закона против беззакония. И в любопытстве нет состава преступления.

Что делать? Дальше надо жить.

А Вы, пожалуйста, не верьте слухам.

25 ноября 2002-го года.

Осторожно, двери закрываются!

Давным-давно, целых несколько лет тому назад, когда ближнее зарубежье было Родиной, в дальнее зарубежье было таким же дальним, как обычно, его пригласили на праздник. Демонстрацию трудящихся после парада военных. Где поручили ответственное задание: возглавить колонну демонстрантов со Стягом в руках. И скандируя радостное "Слава!" с фанатичной уверенностью в голосе, сумасшедшей верой в глазах и чётким чеканным шагом пройти мимо трибуны, что вечные диссиденты тонко прозвали "пройти сквозь строй". Так он стал знаменосцем. И никогда не изменял призванию - быть впереди.

Даже тогда, когда Родину начало мутить и рвать. На части, в последствии названные ближним зарубежьем. Диссиденты сразу же перебрались в дальнее зарубежье и о прошлом своём старались больше не вспоминать. Принудительные демонстрации и парады сменились массовыми митингами и шествиями. Где он непременно участвовал. И, как обычно, не с пустыми руками. А с Флагом вместо стяга. И возле той же трибуны, на которой стояли теперь уже другие люди, с той же фанатичной уверенностью в голосе, сумасшедшей верой в глазах и чётким чеканным слогом орал "Долой!"

И на войне, которая была всё с тем же ближним зарубежьем, что Родиной звалась совсем недавно, он поднимал на бой бойцов под Знамя части. Которые за дело чести шли вперёд и смерти вопреки "Ура!" кричали. Да с фанатичной уверенностью в голосе, сумасшедшей верой в глазах и чётким чеканным матом. А он, контуженный и раненный, с подорванным здоровьем, Знамя выносил с любого поля боя. Чем войсковая часть гордилась, и солдаты жили. А враг терял надежду каждый раз, увидев Знамя части той хотя и не в первозданном виде и не первой свежести, но в гордой вертикали. И на высоте.

Прошла война, что кончилась ничем. И многие обратно не вернулись. А он живой остался, не погиб. И повстречался мне недавно. Он нынче работник метрополитена. И трудится под землёй, в самой глубокой станции городского метро. Стоит он на платформе, в фуражке, в форменной одежде. И с флажком (надо же заставить человека так обмельчать). И от него былого - лишь сумасшедшее выражение глаз. А мимо, по обе стороны в обе стороны проносятся вагоны. В них взрослые и дети. Люди. Жизнь. И всё проходит мимо. Только он стоит на месте, глубоко под землёй. Один. Но при любимом деле.