Домик на краю земли
Шрифт:
После неистовства восточных штормов я нахожу на пляже предметы, принесенные из залива Мэн: молодые ели, вырванные с корнем; буйки омаровых ловушек из Матиникуса, а однажды шторм покрыл пляж россыпью вскрытых ракушек.
В другой раз накат усеял песок кусочками окаменевшего дерева, выточенными морем из останков древнего леса, погребенного на дне океана мористее нынешнего побережья. Камешки были темно-коричневые и походили на обыкновенную гальку.
В прошлый раз я обнаружил у кромки прибоя подковообразного краба огромных размеров — единственного, которого мне удалось увидеть в местных водах. Бедный Limulus polyphemus! Прибой опрокинул его на спину; он по своему обыкновению сложился пополам, и вода забила песком место сгиба. Когда я наткнулся на краба, тот уже превратился в игрушку прибрежной пены и находился в плачевном состоянии. Я поднял его, промыл от песка трепещущие жабры и, ухватив за хвост, с которого капала вода, зашвырнул как можно дальше от берега, за полосу прибоя. Крохотный всплеск — только краба и видели, а в следующее мгновение вода замыла маленькую впадину, которую он оставил в песке.
Осенние осты и ноябрьские приливы вымывают из берега летние отложения песка, и высокие, не по сезону, нагоны воды достигают подножия дюн. С приближением холодов с побережья исчезают последние прыгуны и фуражиры, населявшие кромку воды.
Неистовствует ледяной ветер, я слышу сухое пощелкивание песчинок о западную стену моего дома; приближается декабрь, зима опускается над побережьем.
Середина зимы
Год, прожитый за закрытыми дверями, — путешествие по страницам бумажного календаря.
Год, проведенный в окружении природы, — свершение грандиозного ритуала.
Для того чтобы приобщиться к этому ритуалу, нужно постичь маршруты паломничества солнца, овладеть стихийным пониманием этого светила, проникнуться тем особым чувством, которое научило первобытных людей отмечать пределы летнего и зимнего солнцестояний.
Всю осень я наблюдал за перемещением огромного диска над южной частью горизонта вдоль зарослей вереска, лежащих за топями. Текли дни, и он то погружался в далекий луг, то скрывался за безлистным деревом, то прятался позади холма, покрытого осокой и местами убеленного снегом. Думаю, мы теряем многое, когда утрачиваем ощущение присутствия солнца.
Но как бы мы ни относились к солнцу, его прохождения — величайшая стихийная драма, благодаря которой мы существуем. Не разделять его радости, не преклоняться перед ним, не ощущать его обаяния — значит повернуться спиной к поэтическому очарованию духа природы, питающего нас.
Многосложная цветовая гамма схлынула с моря и дюн, словно отлив; сначала ее тона будто обмелели, все еще не собираясь сдавать позиций; затем почти внезапно исчезли в течение одной серой недели, по крайней мере так мне показалось. Тепло оставило волны, зима принесла штормы, стремительный ветер, лед, проливные дожди. Первый снег выпал в начале ноября на рассвете, положившем начало тусклым, промозглым дням. Накануне я написал письмо, собираясь отправить его с патрульным Береговой охраны, проходившим обычно мимо «Полубака» в южном направлении ровно в семь, однако прозевал его; приветливая вспышка фонаря не ответила на мой зов с вершины дюны, где я стоял, вглядываясь в темноту, окутывающую пляж. Не пожелав просиживать допоздна в ожидании очередного полночного патруля, я вышел из дома и оставил записку на контрольном пункте с просьбой разбудить меня и забрать письмо, когда последний патрульный будет проходить утром.
Примерно в половине шестого меня разбудил топот и стук в дверь; вошел Джон Блад — высокий, светловолосый житель Нью-Йорка, одетый в бушлат, застегнутый наглухо, и форменное кепи, плотно натянутое на уши.
«Привет, Джон. Спасибо, что заглянул. Как там, на улице?» «Идет снег. Думаю, пришла зима», — задумчиво сказал он. Мы немного поболтали, я отдал письмо, и он вышел за дверь навстречу едва брезжущему рассвету, ветру и снегопаду.
Мой огонь погас, внутри «Полубака» было сыро и холодно, но я держал дрова наготове, и вскоре пламя снова потрескивало в камине. В течение всей зимы с вечера я заготовлял ведро щепы и мелкого плавника специально на утро и начинал день с фейерверка в камине. Пляшущие в нем высокие языки пламени быстро наполняли комнату теплом.
Свет вкрадчиво проникал в этот мир, но появился он не с востока, как обычно, а лился из смутного ниоткуда. Свет непонятного свойства: прибывая, он не становился ярче. Шквалы со снегом от норд-веста проносились над камышами и дюнами, словно не собираясь «приземляться» посреди унылого ландшафта, и торопились далее в сторону угрюмого, серо-зеленого ледяного моря. Пока я стоял так, наблюдая за происходящим вокруг, откуда-то из-за топей появилось с полдюжины чаек. Эти птицы обожают бурную погоду и имеют обыкновение появляться над бурунами почти немедленно, стоит облакам закрыть солнце хотя бы на миг.
В этой впечатляющей природной картине словно проявляется суть шторма: буруны и чайки…
Ветер не давал передышки снегу, летящему над пляжем, и я видел, как он загонял в буруны небольшие снежные смерчи; снег скапливался в ямках следов, оставленных на песке ногами патрульных, задерживаясь с подветренной кромки, словно мелом отмечая их цепочку на пустынном пляже. Снег, мятущийся в воздухе, обладал особыми свойствами, характерными для Северной Атлантики и прибрежной части Кейп-Кода, — состоял из кристаллических льдинок. Случайно взглянув на север, я увидел, что огонь маяка Нозет продолжает сверкать и вращаться, но в следующее мгновение он обратился в отдаленное матовое пятнышко, задымленное штормом, а затем погас. Согласно астрономическому ежегоднику, взошло солнце. Так началась на Кейп-Коде зима, самая суровая за последние пятьдесят лет, отмеченная сильными штормами и нагонами воды, шестью кораблекрушениями и потерей многих человеческих жизней.
Этим декабрьским утром солнце завершило свое путешествие на юг. Оно карабкалось вверх над белым неистовством волн, скрывающим отмели Орлинса, и странно серебрилось на фоне бледного неба.
В подобное утро первобытные люди, наверно, отправлялись в холмы для того, чтобы выплакать там свою скорбь блеклому божеству, упросить его вернуться в их поля и леса. Наверное, индейцы из племени нозет исполняли когда-то ритуальные танцы на этих топких берегах, и такой же норд-вест разносил по округе монотонный ритм барабанов.
Наступило утро, вполне подходящее для изучения повадок зимы. Длинная песчаная стена, зажатая между холодной синевой моря и топкими равнинами, выглядела белее окружающего ландшафта, так как отмирающие травы дюн не красновато-бурые, как в низинах, а золотистые. Насыщенная и многотоновая зелень травы, совсем недавно волновавшаяся под теплым зюйд-вестом наподобие дикой пшеницы, потускнела, а сама трава свалялась в клубки, напоминающие сжатые кулачки, откуда торчали, словно пучочки побелевших проволочек, лишь отдельные стебли, покрытые мильдью.
Снизу наступает песок. Иссохшие травы больше не защищают пески, и зимние штормы добрались до обнаженного тела дюн. Повсюду, вверх и вниз по поверхностям склонов и вершин, перемещаются потоки песка. Направление этого движения зависит от направления ветра, однако в основном оно происходит в сторону океана, потому что зимой преобладают норд-весты. Кое-где ползущий песок засыпал траву настолько глубоко, что наружу торчат только сухие наконечники пик. В другом месте, вдоль кромки дюн, обращенных внутрь полуострова, ветер начисто оголил растения. Переплетенные корни и стебли трепещут в потоках воздуха. То тут, то там среди мертвой, поблекшей травы попадаются крохотные, словно заблудшие, пятна снега, оставленного штормовыми зарядами, налетавшими две недели назад. Непонятно почему подобные горстки снега остаются нетронутыми по целым неделям и имеют вид забытых, неведомых предметов.