Домой Все только начинается Дорога вся белая
Шрифт:
Что же случилось с душою? В самом деле, что может случиться с природой души человеческой в наш скоростной, неудержимый век, уничтоживший расстояния и готовый, кажется, поглотить уже самое время? Или, может быть, ничего серьезного не случилось? И все тревоги вызваны просто случайным неприятным стечением обстоятельств, скажем личного или неличного плана...
Описанная в романе душевная катастрофа произошла, точнее сказать, готова была произойти с его главным героем — писателем Виктором Галузо, автором книги о войне. Как и герои тех повестей, это отнюдь не автобиографический персонаж, но его опыт душевной жизни, как кажется, авторскому сродни. Вторую книгу — тоже о войне — он вот-вот должен был закончить, но вместо этого в странном смятении уничтожил рукопись, сам же сорвался с насиженного гнезда, оставил жену, квартиру, машину, дачу и улетел самолетом в Ростов к фронтовому другу; в то время хотел улететь, о котором писал в неудавшейся книге «Бессмертие Миуса».
Внешняя канва рассказанных в романе событий довольно проста, хотя и закручена автором в очень тугую пружину детективной фабулы, осложненной двумя лирическими сюжетами (не считая запутанных отношений с женой и полупризрачных воспоминаний об одной девушке, которая должна была стать героиней так и не дописанной книги). Он и к этой девушке тоже летел, помня, впрочем, что ее нет в живых — погибла в боях на Миусе. Строится роман трехпланово: первый план, скажем, действие, происходящее в самолете, некий назойливый тип, сосед, собравшийся в командировку, мимолетный роман с привлекательной стюардессой, которая дает полуобещание, что придет на свидание в Ростове... Второй план — ближайшая ретроспектива: отношения с Олей, женой, воспоминания об оставленном без сожалений домашнем благоденствии, которое, собственно, и привело к тому душенному кризису... Третий план — бессмертие Миуса: фронтовой эпизод, второе рождение, девушка, которая погибла в боях, фронтовая дружба. К другу, спасшему его когда-то, он и летит теперь, с тайной надеждой на второе рождение — творческое, душевное. В этом и внутренний смысл романа.
Внешняя схема душевного, так сказать, драматизма напоминает чем-то «Дорогу всю белую», только все развернуто в плане реальном, детальнее и сложнее. Новая фабула тоже уводит героя в глушь, на лиманы азовские, вовлекает его в «тюлечную войну» рыбоводов и рыболовов, заводит в дебри рыбацких и рыбьих трагедий, в поэтический и тревожный мир невиданной красоты и того земного богатства, о котором болит душа современного человека.
Израненная земля в романе, можно сказать, символически предстает в образе рыбацкого бригадира кривого Прохора, отца привлекательной стюардессы. Да и сама она, рвущаяся в небо, но душою преданная земле, с необычным именем Кама, — тоже символична по-своему. Она — поэтический символ. Но Прохор — истерзанная душа прекрасных и обреченных лиманов, неотразимых и в то же время смертельно опасных. Огромный шрам разделяет лицо Прохора на две несоединимые половины: одна — здоровая, нетронутая; другая — безглазая, позелененная порохом, вся в рубцах. В целое их уже невозможно составить. «И все же они были вместе». И разделить их тоже нельзя было. Так же вот и лиманы. Они и пугали, и восхищали героя своим двуликим обличием. «Я должен был выбрать для себя какое-то одно лицо, — признается писатель Галузо, — либо нормальное, либо безглазое, страшное, не способное ни на какие чувства». Один из этих Прохоров мог убить...
Кто же он, этот «безглазый»? Он — душа мертвая, и в сущности его распознать можно с первой же реплики, в самолете еще: «Я вам сочувствую, батенька. У меня после вчерашнего тоже, знаете, маленько шумит», — это когда у героя романа от давней контузии кровь из ушей! И лицо у соседа, подавшего эту реплику, «большое, как будто помятое».
И потом он будет произносить слова, подозрительно похожие на правду, и все тем же своим снисходительно-панибратским, что иногда называется «дружеским», тоном, как бы доверительно демонстрируя собеседнику, что видит в нем человека, способного правильно все понять. «Для меня, батенька, все реки просто-напросто элементарные водоемы», — сообщает он писателю дружески (к вопросу о Миусе).
А вот о своем противнике по «тюлечной», только для непосвященных бескровной «войне»: «Константин Федорович, видите, хочет бросаться на мельницы. Ах, если бы на мельницы, тогда ладно. А у меня, как говорится, семья. Я ведь тоже по молодости мечтал спасать Азовское море. Все было...» И вслед за тем уже наступательно, хотя и после глубокого вздоха; «Не будет у нас природы! Не будет. Другая задача...» Просто, честно и деловито. С некоторой даже имитацией задушевности.
Потом герой этот, умеющий имитировать задушевность, еще появится в романе много раз, в различных обличиях. Иногда «помятый», а иногда и напротив — «прилизанный и отутюженный», как бы только что вынутый из целлофанового мешка, с лицом серьезным, сосредоточенным, очень предупредительный. По крайней мере, в начале знакомства... В ходе беседы напряженность сменится снисходительно-панибратским «дружелюбием» (дескать, мы-то с вами друг друга понимаем!), а в конце разговора лицо все-таки станет «помятым». Тот ли, другой человек — все они похожи, как снятые с одного и того же конвейера. И беседа как будто не прерывалась. «Писатель, как я, понимаю, Виктор Сергеевич, должен защищать какие-то духовные ценности, говорить людям что-то очень свое, — обращается этот навязчивый собеседник к писателю Галузо. — А что говорить, если, как говорится, все сказано...» И даже интонация не меняется, и это характерное «как говорится»: дескать, истина-то банальная, попробуй не согласиться.
Что защищать? Для чего бросаться на мельницы? Не будет природы. И духовных ценностей тоже не будет. Уже все сказано. Не нужны духовные ценности современному человеку, если подумать. Мешают. Ценят теперь другое — умение пустить пыль в глаза! Какая-нибудь заграничная хорошенькая вещица, зажигалка например, больше скажет о человеке, чем эти, глазом незримые, духовные ценности. «А мораль, честь, совесть... — продолжает свое „собеседник". — В наше время выживает тот, у кого нет ни прошлого, ни традиций, никаких обязательств и кто не скрывает этого. Понимаете, не скрывает, чтобы другие знали и боялись...»
И ведь как похоже на правду. Как «смело»!
Этот герой, иногда «отутюженный», а иногда «помятый», знает немало фраз, для произнесения которых, как он считает, необходимо известное мужество. Тут и «разница скоростей», и любимое всеми «до лампочки». Природа ему, понятное дело, «до лампочки», — он это и не скрывает.
Галузо — бывший фронтовик, и речи «храброго» собеседника на него производят вполне определенное впечатление. Тут даже не о чем спорить.
Однако и «собеседник» со своей стороны тоже делает вывод: для него человек, думающий иначе, — вчерашний день. Он «потерял скорость». Его старинные понятия о нравственности — тормоз, и в нынешней жизни он вряд ли сможет чего-то достигнуть.
Тирада «отутюженного» — по профессии он психолог — излагает в развернутом виде жизненную позицию того не столь уж и отвлеченного, «безглазого» лица, что проглядывает в романе часто и в самых разных обличиях. То в непонятных, пугающих своей неблагообразностью «косарях», везущих писателя Галузо по лиману в своей лодке; то в «слепых» вопросах следователя, ведущего допрос; то в рассуждениях рыбоприемщика Самохина; то в хватке шофера, которого Галузо подрядил ехать до Краснодара; то...
В момент драматической кульминации читателя ошарашат в романе все эти безглазые маски: в каждой проглядывает возможный убийца инспектора рыбнадзора Назарова. Прохор — убийца? Те двое косарей? Или Самохин — в нейлоновой, несминаемой белой рубашке... Самохин, рассуждающий о том, как же прожить по душе: «Вот вы скажите, как тогда, если поверить, что эти лиманы загнутся, накроются? Спиваться? Набивать чемодан деньгами, пока еще можно? Разводить спекулянтов? Что же остается?.. Помирать?» Не сразу и поймешь, кто он, этот Самохин, — демагог или праведник? Тот «психолог» тоже ведь был любитель ставить лобовые вопросы и поражать остротой, чуть ли даже не «смелостью» мысли...
Самохин — франт, фантазер и фразер, демагог и романтик, а все же и живой человек. А вот — Оля, жена писателя Галузо. Она этих камышей и в глаза не видела. Тоже характер живой, а вместе с тем жертва интригующих «подозрений»: может быть, и она — «убийца»? Эта «дева» из Дома кино, «выдрессированная на стук автомобильной дверцы». Оля — предавшая все святое, пустившая «психолога» в свою и в его, любимого, душу, не пожелавшая стать матерью ради призрачных каких-то мечтаний самой поставить пьесу. Эта Олина беготня за «современной пьесой»... «Мне, — замечает герой романа, — казалось чем-то кощунственным ее не освященное ничем, абсолютно ничем желание пробиться в искусство». Оля — развитие и продолжение все того же, еще в повестях намеченного женского типа. Автор словно бы все еще не до конца убежден в ее «слепоте». Похоже, что и герой романа не сразу и не до конца разлюбил ее. Но число аргументов против Оли растет неуклонно. Она — причина душевного кризиса, пережитого писателем Галузо! Ее усилиями — вспомним повесть «Дорога вся белая»! — писатель, герой романа, был увлечен в пустоту, в душевное одиночество, в суету бездумного существования. «Я даже не бунтовал, — признается он, — а смиренно приспосабливался к нашему с Олей укладу и быту, где все заботы сводились к тому, чтобы карабкаться, но неизвестно куда и ради чего».
Трагическое признание героя: «Я вдруг ощутил собственную нереальность. Круг того, что было моей жизнью, бесконечно сужался. И кажется, еще никогда в жизни я не ощущал такого нудящего стыда, вины за себя, а вернее — за эти последние три года, бессмысленные, угарные, бесплодные…» Три года, ей отданные, Оле! Этой модной, не особенно умной и не слишком тактичной, хотя и премиленькой с виду особе, со всеми ее ни на чем не основанными претензиями. Преданной по-своему, но не способной ни понять его, ни вдохновить на что-либо, кроме зарабатывания денег.
Принятое героем решение с Олей расстаться в романе выглядит как бы залогом его возвращения к истинно человеческому, творческому, социально осмысленному существованию. Это своего рода итог преодоления той мучительной инерции равнодушия и нежелания ни во что вмешиваться. Герой вступает в борьбу за лиманы, за доброе имя старика Степанова, за Прохора и Каму, романтика Самохина — за их будущее. Для себя он решил вопрос: быть или не быть?
Писатель Галузо вступает в открытый спор о жизни. В этом нельзя не видеть своего рода завершения начатой повестями полемики о существе «настоящего».