Донская либерия
Шрифт:
– Тятя, ты что, оглох, что ли? – прервала размышления отца подошедшая к нему дочь. – Вставай, говорю, пироги снидать, пока горячие… – И, взглянув ему в лицо, добавила участливо: – Аль занедужил ты, тятя?
Кондрат поднялся, ласково обнял Галю.
– Ты и Никиша меня заботите, донька… Смутно ныне в донецких станицах, сама ведаешь. Не годится вам тут оставаться. Придется к дяде Акиму ехать.
– Никуда я от тебя отлучаться не хочу, – решительным тоном возразила Галя.
– Эх, глупая какая! – досадливо отозвался Кондрат. – Да я бы сам с тобой никогда не разлучался, кабы можно было… А коли нельзя?
– А пошто? Я ж не пугливая, тятя… Коли драгуны сюда налетят, я и стрелять и рубиться могу…
– Да не девичье это дело, сама посуди. Докуку лишнюю чинишь ты мне, донька…
В глазах у Гали заблестели слезы. Отец снова привлек ее к себе.
– Полно, полно, не навек наша росстань, ясынька. Минет скоро смута – опять вместе будем…
И чуть погодя спросил:
– А где же Никиша? Я, признаться, крепко заснул под утро, не слыхал, как он поднялся…
– Затемно с дядей Иваном отправились капканы на лисиц ставить…
– Эка нашли время! – укоризненно покачал головой Кондрат. – Ну, да мы их ждать не будем… Корми пирогами-то своими, донька, и все, что в печи, – на стол мечи! Да квасу холодного дай!
… В полдень приехал в Трехизбянскую станицу Семен Драный с сыном Михаилом, следом явились есаулы верховой вольницы Григорий Банников, Филат Никифоров, старик Иван Лоскут и беглый коротоякский подьячий, взятый Булавиным для писарских дел. Обсудив положение, все сошлись на том, что пришла пора действовать.
Долгорукий, не встречая нигде противодействия, допустил оплошность: разбил свой отряд на несколько частей и отправил их для сыска в разные стороны, а сам со старшинами, имея под рукой всего сорок драгун при четырех офицерах и небольшой казачий конвой, свернул вчера с Донца из станицы Явсужской на реку Айдар и ночевал в Ново-Айдарской, где успел схватить полтораста человек застигнутых врасплох беглых.
Кондрат соглашался, что оплошкой Долгорукого следует воспользоваться. Да и трудно отыскать более удобные для нападения места, чем разбросанные по Айдару, окруженные густым лесом городки. А ко всему этому именно здесь укрывалась собранная Булавиным вооруженная верховая вольница. Долгорукий словно нарочно сам лез в западню.
В Старо-Айдарской станице остановился посланный сюда Долгоруким другой сыскной отряд под начальством офицеров Афанасия и Якова Арсеньевых, и Семен Драный предложил произвести нападение одновременно на оба отряда.
Кондрат с товарищами продолжали еще держать совет, когда в избу ворвался забрызганный с ног до головы грязью никому не ведомый паренек с вздернутым носом и белобрысым чубом, выбившимся из-под старой казацкой шапки.
– Кто тут атаман Булавин будет? – произнес он, сбрасывая шапку и смело всех оглядывая.
Казаки переглянулись. Семен Драный спросил!
– А ты кто таков?
Парень вытер мокрый лоб, улыбнулся!
– Не пужайтесь, дяденька… Свой я… Панька Новиков из Шульгина городка…
Кондрат вышел вперед, сказал:
– А кем и с чем послан? Я Булавин, сказывай не таясь.
Панька с нескрываемым любопытством посмотрел на него, потом достал запрятанную под кафтан бумагу и, передавая Булавину, пояснил:
– Нашим шульгинским атаманом Фомкой Алексеевым писана.
Банников, знавший шульгинского атамана как верного слугу казацкой старшины, насторожился:
– Смотри, Кондратий Афанасьич, может, хитрость какая? Ты вслух чти…
Кондрат прочитал. Шульгинский станичный атаман уведомлял старшину Абросима Савельева, находившегося при князе, что вольница атамана Булавина, укрытая в Ореховом буераке, умышляет вскоре убить князя Юрия Владимировича Долгорукого и всех, кто с ним…
Банников, прослушав, заскрипел зубами:
– Ну, Фомка, берегись! Вытрясем из тебя подлую душу!
Кондрат обратился к Паньке:
– Ты от кого письмо получил?
– Фомка сам отдал. Поезжай, говорит, борзей в Ясужскую, вручи старшине Абросиму Савельеву. А я коня туда не погнал, а своротил в Ореховый буерак…
– Пошто так? Фомка небось тебе не открывал, о чем в бумаге-то писано?
– Я сам грамоту разумею, – улыбнулся Панька. – А в Ореховом буераке шульгинский наш казак Стенька… Вот ему бумагу я и показал, а он сюда меня послал… [10]
– Спасибо, хлопец, – дружески потрепав парня по плечу, промолвил Кондрат, – служба твоя многого стоит. А теперь скачи обратно, скажи шульгинскому атаману, что письмо старшине Абросиму Савельеву ты отдал…
10
В отписке царю донской старшины о поступке Паньки Новикова говорится:
«А как был с розыском князь Юрий Владимирович и при нем будучие офицеры и старшины наши в Явсужском городке, и в то время Шульгинского городка атаман Фома Алексеев, уведав о таком злом совете, что собираются воры и изменники в некоем тайном месте и хотят-де князя Юрия Владимировича убить, и о том написал письмо, и послал той же своей Шульгинской станицы с казаком Панькой Новиковым в Явсужскую станицу к нашим старшинам Абросиму Савельеву с товарищами… И тот казак Панька с тем посланным от Фомы письмом не поехал в Явсужскую станицу, а поворотя, поехал в то место, где собирались оные воры и изменники, и им-то письмо объявил».
После разгрома булавинцев на Айдаре Панька Новиков был пойман, и отправлен в Москву, где и погиб в Преображенском приказе.
– А ежели старшина тот в Шульгине? – задал вопрос Панька и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Стенька сказывать велел, что Долгорукий князь обоз свой из Ново-Айдарской в Шульгин городок гонит… ночевать у нас будет…
– Ну, коли так, с нами оставайся… Вечером в Орехов буерак поедем. Ступай коня кормить.
Панька вышел сияющий. Кондрат объявил:
– Более нам выжидать нельзя, браты. Слыхали сами: тайный наш умысел открыт. Фомка не успел предать вчера – предаст сегодня. Отступаться поздно. Ты, Семен, – обратился он к Драному, – справляйся у себя в станице, я ж с вольницей из Орехового буерака двинусь в ночь на Шульгин городок… Наш час приспел! Отплатим супостатам за утеснения, чинимые казакам, за кровь и муки голытьбы!
IV
Князь Юрий Владимирович Долгорукий находился в состоянии крайней раздражительности. Побывав в десятках верховых городков, он не встречал нигде открытого сопротивления, зато убедился, с каким упорством старожилое казачество укрывает новопришлых и беглых.
Атаман Обливенского городка, старожилый казак, встретивший князя хлебом и солью и распинавшийся в верности государю, при допросе под присягой показал, что у них в городке проживало всего человек двадцать новопришлых, но они разбежались, услышав про сыск. И лишь случайно Долгорукий выяснил, что атаман и все казаки того городка перед приездом князя «целовали крест и святое евангелие, чтоб им новопришлыми не сказываться, а сказаться старожилыми». Кнут заставил атамана повиниться. В городке оказалось только шесть старожилых казаков и свыше двухсот новопришлых.
В Беловодской, Митякинской, Явсужской, Ново-Айдарской и других станицах происходило то же самое. Верить нельзя было никому. Даже бывшие при нем усердные черкасские старшины иной раз лукавили.
Вот почему, приехав 8 октября поздно вечером с небольшим своим отрядом в Шульгинский городок, Долгорукий отнесся к сообщению атамана Фомы Алексеева о тайном умысле булавинской вольницы с недоверием и подозрением. Опять казацкая хитрость! Его уже не раз пытались запугивать всякими угрожающими слухами и подметными письмами. Насторожило лишь поведение старшины Абросима Савельева, который, по словам шульгинского атамана, вчера был извещен о воровском умысле. Почему же он утаил это?