Дорога домой
Шрифт:
Последние слова он произнес уже решительно и жестко. И сразу же бросил трубку. Он первым набрал номер парижского телефона своей резидентуры, он же первым и прервал разговор.
Теперь генерал Сергеев ходил в раздумье по кабинету. Он очень хорошо знал своего старого друга и шефа – Карена Багдасарова. Если уж тот говорит с ним открытым текстом по телефону, хоть и защищенному от прослушивания, вроде бы, значит, там у всех земля горит под ногами. Багдасаров ищет людей в зарубежных резидентурах в свою поддержку, и, должно быть, сам входит в какую-то политическую группу, в силу которой верит. Не случаен его намек на «Сигму», хоть она официально и бероевская. А может быть, Багдасаров уже с Бероевым снюхался? Не может быть! И что это за группа, к которой он может примкнуть? Уральского Годунова? Иначе зачем он о нем всё это говорил? И про присягу. Во задачка! Не для слабонервных, черт побери!
Что же теперь делать ему, Сергееву? Пойти к послу – дело гиблое! Этот тип имеет собственное руководство, которое вряд ли его ставит в известность о планах в других ведомствах. Значит, начнется паника, могут доложить в ЦК и даже Самому! И до Багдасарова дойдет. Непременно дойдет! А это пока ни к чему! Отсюда, из Парижа, что увидишь?
Подумав еще немного и решив, что «планы действий» все равно будет составлять его заместитель, то есть полковник Власин, генерал набрал его внутренний номер телефона.
– Александр Васильевич, – сказал он, не здороваясь, как только услышал голос Власина. – А давно мы с тобой крольчатинки не ели? А?
– Ты это к чему? – удивился Власин. Они с давних пор перешли с Сергеевым на «ты», и Власин мог себе позволить некоторые вольности в обращении.
– А к тому, что есть разговор на природе. Собирайся-ка, выгоняй своего железного коня и поскакали в сторону Орлеана. Я там один ресторанчик приметил – кроликов готовят, что наши соотечественники заговоры! Замоченные на молоке и на крови, тушатся на медленном огне, со специями, с перчиком, с гвоздичкой, понимаешь. Пальчики оближешь! – засмеялся Сергеев.
– Вот как! Кулинары, значит, знатные? Ну, давай, попробуем их заговоры с ушами. Жду внизу, на стоянке.
Выехали из Парижа на удивление легко, без пробок. Если бы Власин знал, что с этого момента его судьба покатится совсем в ином направлении, возможно, он бы сослался на головную боль или на то, что отравился завтраком, или просто бы не поднял трубку, а улизнул из посольства, отключив все свои телефоны. Но это был роковой рубеж в его жизни, или, как это еще называют летчики или моряки, «точкой невозврата», за которой начинается совсем другое измерение, где время летит с необыкновенной скоростью, будто река, неожиданно сваливающаяся с кручи вниз, образуя ревущий водопад с водной пылью и радугой. Обратной дороги уже нет, сколько ни рвись назад! Да и захочешь ли сам?
Но Власин ничего этого не ведал и, глядя на солнечную, почти пустую дорогу, весело гнал машину в Орлеан. На самом же деле он уже выехал из одной жизни и въехал в другую, законов которой не знал еще никто из его соотечественников. А рядом с ним сидел, задумавшись, генерал Сергеев. Догадывался ли он, что с этого момента их дороги с Власиным начали расходиться? Может быть, о чем-то и догадывался, но сказать об этом с уверенностью теперь уже никто не может.
Машина въехала на широкий полупустой паркинг загородного клуба-ресторана. Из тонкой черной трубы над покатой черепичной крышей закручивался легкий сизый дымок.
Глава 4
Анна Гавриловна привыкла к неожиданным отъездам мужа на обеды и ужины без ее присутствия. Она давно смирилась с мыслью, что это тоже часть его секретной службы, обеспечивающей ей приятное существование в Париже, которое сливалось с ощущением легкой тоски и однообразия. После постыдного эпизода с Гулякиным, когда она чуть было не приняла непритязательную иллюстрацию за дорогой оригинал, Анна Гавриловна пересмотрела свою жизнь и, вспоминая отца, всегда призывавшего ее просчитывать несколько ходов вперед, в душе досадовала на себя и не прощала себе того скандала ни на секунду. Отец, незадолго до своей смерти, сказал ей задумчиво:
– Не приведи тебе Господи унаследовать от меня расчет и от матери безумие!
Но, к искреннему ее сожалению, именно так и случилось. В ней самым роковым образом сошлись эти гены, выталкивая друг друга в постоянном истерическом конфликте. Безумие матери упрямо вело Анну Гавриловну по скандальным, скользким дорожкам, а профессиональная расчетливость отца помогала с математической точностью определить все силы и векторы их приложения на этом губительном пути.
В тот час, когда ее Саша и генерал Сергеев усаживались за столиком в предвкушении свежей крольчатины, Анна Гавриловна, накинув на голову белый платок, вошла в храм.
Там было пусто, потому что служба уже давно кончилась, а следующая еще не поспела. Отец Василий возился в углу церкви, у распахнутых врат алтаря с огромным свечным канделябром, который постоянно развинчивался и даже дважды распадался вместе с горящими свечами прямо во время службы. Священник, пыхтя, закручивал пассатижами медную проволоку, приспособленную им для соединения двух упрямых металлических частей.
– Батюшка, – услышал он за спиной несмелый голос прихожанки Анны Гавриловны, – Вы бы оставили этот труд! А мой Саша привез бы сюда техника из посольства…
– Благодарствую, дочь моя, – покосившись на Анну Гавриловну и раздувая от старания и напряжения щеки, ответил отец Василий. – Обращусь! Да вот служба через два часа, а тут такое… Непотребность! Ты чего пришла? Дело есть?
– Поблагодарить, батюшка, за участие ваше в муже моем. Благодаря исключительно вам, святой вы человек, его тут оставили еще на год. Слово замолвили за нас, за сирых.
– Дела Божьи! – вздохнул отец Василий и, придерживая канделябр, отступил на полшага, оценивая плод своих стараний.
Он спустился со ступенек, покрытых ковровой дорожкой, и встал рядом с Анной Гавриловной, держа в своих небольших, но на удивление крепких руках пассатижи и моток медной проволоки.
– Ну, как? Можем еще! – довольный собой, беззвучно засмеялся священник и склонил бородатую, кудлатую голову. Он показал глазами на начищенный до блеска канделябр у врат алтаря. – Отец Борис, предшественник мой, оставил. А ему отец Кирилл, а тот уж со святой русской земли еще молодым иереем привез в Париж из Костромы сей канделябр. А уж сколько тот служил в Костроме-то, кто знает! Старинная вещь! А ты говоришь, техник починит! Знаю я ваших техников. Упрут, черти, прости господи!
Отец Василий попытался перекреститься, но помешали зажатые в руке пассатижи, и он удовлетворился лишь легким поклоном в сторону обильно золоченого иконостаса.
– Да что вы, батюшка! – запричитала Анна Гавриловна. – Там нынче люди все честные, верующие.
– Именно, что «нынче»! – недоверчиво посмотрел на нее сверху вниз отец Василий, – А как так можно, чтобы нынче верующие, а надысь неверующие, и завтра обратно верующие? А вдруг увидит канделябр и сразу станет «нынче» же неверующим, и упрет! А потом опять уверует, но канделябр-то не вернет!