Чтение онлайн

С неделю жил Нобат в «гостинице» хлебосольного Латифа-ага. Потом с помощью местных чекистов подыскал себе каморку в русской части города, в доме, где жил старик — бывший телеграфист, уже на пенсии, вдвоем со старушкою женой. Двое их сыновей ушли в девятнадцатом году с Каганским отрядом Красной гвардии, теперь, слышно, военная судьба забросила их в Сибирь, с остатками белых банд воюют в тайге. Нобату оба, хозяин и хозяйка — Никифор Матвеевич и Аглая Ниловна — чем-то напоминали Богдановых, его приемных отца и матушку в Петрограде. Только мало у него здесь было времени, чтобы побеседовать с радушными, заботливыми стариками, посидеть с ними за столом в светлой, чистой горенке с ароматами засушенных трав, которые знала и собирала хозяйка. Дней отдыха Нобат не ведал — ежедневно с утра отправлялся на службу.

Почти каждую неделю — выезд в один из крупных аулов округа, всегда на несколько дней. Помимо ознакомления с обстановкой и людьми на местах, цель таких визитов — поближе узнать, что за люди в аульных отрядах самообороны, главное — что за человек командир отряда.

Тут тоже всякий народ попадался, иные беззастенчиво использовали свое положение для мести недругам, для того, чтобы набить мошну. Случалось Нобату не только выгонять из отряда, но и арестовывать подобных людей, предавать суду временного трибунала в Керки. Других, наоборот, приободрить, поддержать как людей, на которых можно опереться в ходе очистки всего аппарата власти от чуждых элементов.

Таким именно человеком оказался Халик Хасан, начальник самообороны в Ходжамбасе. Родом из этого же аула, с детства круглый сирота, он помыкался сперва подпаском у богатых родичей, потом — как немало его сверстников в предреволюционные годы — подался сперва в Керки, поденщиком на базаре спину гнул, в дальнейшем перебрался на станцию Самсоново. И тут поработал грузчиком, позже сдружился с русскими железнодорожниками. Они помогли ему устроиться рабочим в бригаду по ремонту пути. Здесь смышленый паренек не только обучился делу, но и усвоил азы революционной премудрости-. Грамотой русской овладеть не успел, хотя и стремился: началась революция. Вместе с друзьями Халик поступил в отряд Красной гвардии, участвовал в обороне Керки, позже штурмовал крепость каршинского бека, был ранен. Вернувшись в Ходжамбас, — бобыль бобылем, даже голову преклонить негде, — одним из первых вступил в отряд самообороны. Был он от природы человеком замкнутым, недоверчивым, баев ненавидел люто — особенно после того, как кровь пролил под Карши. Начальник ходжамбасского отряда попался мягкотелый, потворствовал бывшим лутчекам. Халик пытался его усовестить, но когда убедился, что успеха не достигнет, сам поехал в Керки, в окружком партии. Вернулся с уполномоченным чека. В результате Халик Хасан-оглы сделался начальником отряда самообороны в Ход-жамбасе.

Крут был новый начальник с баями и байскими прихвостнями, даже слишком крут. Когда один из баев был уличен в тайной помощи калтаманам, Халик арестовал его и решил наказать при всем народе — выпороть плетьми на аульной площади. Только вмешательство коммунистов из местной ячейки предотвратило расправу. На такие самочинные действия начальник отряда больше не решался, зато бойцам своим покою не давал, на всех тропах, ведущих из аула, держал круглосуточные посты — ни одному лазутчику калтаманов не проскочить. Оттого разбойники не совались в Ходжамбас, местные баи тоже присмирели.

Халик Хасан не доверял и тем, кто стоял в то время во главе ревкомов. Вот Ефимов, русский большевик, — это для него авторитет! Еще слышал Халик про Нобата Гельдыева. И когда узнал, что Нобат в Керки, назначен работать в чека, — радости его не было предела, как говорится, макушкой до неба достал.

— Молодец, что зорко оберегаешь аул и дороги! — похвалил Нобат, когда впервые приехал в Ходжамбас и познакомился с Халиком. — Но общую обстановку, видимо, понимаешь недостаточно. Отпугивать тех, кто сегодня нам не враг, — ошибочная тактика. Это сужает основу народной власти. Значит — на руку врагам подлинным. Законы тоже следует уважать. Твоя задача — выследить и обезвредить контрреволюционера. Покарать — на это есть суд. Запомни крепко!

— Да я понимаю, — с хмуроватой улыбкой на скуластом лице, глядя в землю, басил в ответ Халик. Высокий, плечистый, он хотел бы перед товарищем из окрчека блеснуть строевой выправкой, которой обучился в Красной гвардии, да стоять прямо не мог, раненая нога не позволяла. — Только, товарищ Гельды-оглы, душа горит против баев проклятых! Моя бы воля, поверишь, собственной рукой — к стенке!.. Ну, раз ты говоришь, послушаю. Тебя слушать готов во всем. А этих, что в ревкомах…

— Погоди, не горячись. В ревкомах наведем порядок со временем.

— Ла-адно. Только ты почаще к нам наведывайся, товарищ Нобат. Всегда желанным гостем будешь!

— Спасибо. Давай теперь познакомь меня с секретарем ячейки. Сколько, кстати, у вас в ауле членов партии?

— Пока десятеро. Одиннадцатым, наверное, мне придется стать. Заявление уже подал…

— Вот это здорово! Если рекомендация нужна, рассчитывай на меня, товарищ Хасан-оглы.

— По рукам.

…И еще раз приехал Нобат в родной Бешир. Прибыл под вечер. Опять радостная встреча с матерью, Донди. Только наутро выбрался из дому. Первым делом отправился в аульный ревком, официально именуемый теперь исполкомом Совета. Шихи-бай с вечера знал, что Нобат в ауле, потому решил в это утро прийти пораньше — и не ошибся. Сидел за столом вдвоем с секретарем. Заместитель, Давуд-бай, прихворнул и потому отсутствовал.

Шихи-бай встретил гостя со всем радушием, на какое только был способен. Тотчас появились горячие чайники, свежие лепешки, сласти. Нобат неторопливо выспрашивал о делах в ауле: о работе батрачкома, о том, как дайхане подготовились и провели сев. Какие цены на базаре. Еще — не тревожат ли калтаманы дайхан и чабанов в песках. Собственно, почти все он уже знал от Бекмурада, с которым долго беседовал в свой первый приезд. И теперь убеждался: Шихи-бай куда менее осведомлен об обстановке в ауле, нежели секретарь партийной ячейки.

— До всего руки не доходят, поверишь, братец, — как бы догадавшись о его мыслях, оправдывался пухлолицый председатель исполкома. — То бишь, извиняюсь, товарищ Гельды-оглы… Из округа то и дело шлют бумаги. Директивы эти, как их… распоряжения, еще запросы… И на все отвечай. А глаза совсем ослабли. Сидишь, сидишь, вместе с помощником да секретарем, ответ составляешь… Так, глядишь, и день пролетел.

— Шихи-ага, мой вам совет, — Нобат старался не волноваться, ощущая, как в груди нарастает негодование. — В работе исполкома опирайтесь на аульных активистов. Вы их знаете лучше меня: Бекмурад, предбатрачкома Джумакулчи, вожак комсомольцев Аллак… В ближайшие месяцы будут проведены выборы в Советы. Тех, кто активно работает сейчас, очевидно, выберут в исполком. Вас тоже, надеюсь, членом исполкома изберут, — Шихи-бай приосанился. — А пока, вместе с активом, старайтесь работать в массе народа, чаще с дайханами встречайтесь. Лучше на иную бумагу из округа ответ задержите, но зато, к примеру, соберите состоятельных дайхан с лошадьми да верблюдами, чтобы помочь батрачкому семена вывезти с пристани, беднякам и вчерашним батракам раздать. В общем, больше активности, товарищ предисполкома!

Вечером того же дня Нобат сидел в убогой мазанке Бекмурада Сары. Хозяин то и дело выходил во двор, к очагу, за чайниками, едой. Жена его лежала после родов, семейство выросло — теперь у Бекмурада было уже трое ребятишек. А у него и без того хлопот полон рот: после снятия Аллакули он по совместительству выполнял обязанности командира местного отряда самообороны.

— Даже не понять проклятых баев, — жаловался Бекмурад гостю, имея в виду все тех же заправил местной власти. — То ли они саботируют сознательно, то ли просто глупы и ленивы, не понимают, что важно сейчас, а что отложить можно. С семенами, я уже тебе рассказывал… То же самое с чисткой арыков. Исли б не Джумакулчи, сорвалось бы это дело, а тогда что станет с урожаем, сам знаешь… Вот Джумакулчи, я скажу тебе, голова! Не зря его люди в прежние времена уважали.

— Готовься к выборам загодя, — прервал хозяина Нобат. — Людей готовь. Того же Джумакулчи предложим в председатели аульного исполкома.

— Очень это было бы правильно! — Бекмурад оживился. — Люди, конечно, приободрились в эти дни. И кругозор теперь уже не прежний. Ведь знаем, что Советская власть победила и с голодом совладала. Басмачам бы только, калтаманам этим проклятым, поскорее головы свернуть… Вон, из Карши слухи доходят, из Восточной Бухары…

— Да, — Нобат задумался. Вспомнились ребята его эскадрона, Иванихин, Ишбай. Наверное, все еще воюют — Фергана-то по-прежнему неспокойна… Поднял голову. — Будь уверен, Бекмурад, ты знаешь: у Советской власти слово твердое. Я тебе от ее имени заявляю: даже следа басмачей не останется на всей нашей земле! Вот только сроки… Тут я затрудняюсь определить.