Чтение онлайн

Вместо Бологовского назначили какого-то господина Нагорного — человека лет тридцати, который старался показать, что он не просто начальник, а концентрат энергии и строгости. По столовой и кухне он всегда ходил большими тяжелыми шагами, совал свой нос в каждую кастрюлю. Все было ясно: так ведут себя гитлеровцы, а Нагорный старался копировать своих хозяев. Начальственный осмотр, как обычно, заканчивался выпивкой и хорошей закуской в кабинете «Степки» — нашего зава. Начальство из отдела питания городской управы часто посещало кабинет развратника, пьяницы и обжоры «Степки».

Вскоре со мной опять произошла большая неприятность: официально должность мою сократили, но в городской управе держали этот приказ «под сукном», по той причине, что марочница была в столовой необходима.

Господин Нагорный рассудил, что должность эта хлебная, и решил на мое место поставить свою протеже. Узнав об этом, я возмутилась и пошла в управу с ним объясняться, что, конечно, было верхом глупости, в чем я немедленно убедилась.

Господин Нагорный держался с откровенной наглостью, как и Бологовской.

— Я и не скрываю того, что на ваше место ставлю свою знакомую. Что хочу, то и делаю! Ищите законы, которые вас защитят, — орал он, — ищите законы, если можете!

И я только лишний раз ощутила, что живу в царстве полнейшего беззакония и произвола. Рассвирепев, Нагорный вытащил, из-под сукна приказ о сокращении должности марочницы, пустил его в ход, потребовал у меня аусвайс (справку с места работы) и написал на нем большими буквами: «Уволена».

Вернувшись в столовую, я, по совету друзей, зашла в кабинет «Степки» и договорилась с ним, что буду работать неофициально — только за питание, без зарплаты, хлебной карточки и аусвайса. «Степка» согласился. Ему очень нужна была марочница, кроме того, он при всем своем паскудном облике почему-то мне сочувствовал.

Каждый месяц служащие столовой сдавали карточки для регистрации на бирже. Я своей не сдавала, на биржу не являлась и никаких регистрации больше не проходила. С этих пор я начала жить на полулегальном положении, так как всех, не имевших справки о работе, отправляли на стройку укреплений.

В городе постоянно бывали облавы, особенно часто в районе базара, где находилась наша столовая. Выходя утром из дому, я глядела в оба, чтобы не натолкнуться на жандармов и не попасть в облаву. Ходила на работу очень рано, а облавы всегда начинались несколько позже. Возвращалась из столовой поздно, за каких-нибудь полчаса до комендантского часа, в это время тоже не было облав.

Когда днем оцепляли район базара и начиналась проверка документов, официанты меня предупреждали: «Будь настороже!» Если жандармы появлялись в столовой, кто-нибудь из официантов вбегал в кухню и шептал: «Женя, жандармы, прячься!» Тогда Иван Иванович говорил: «Женя, в гранманжу!» — открывал свою кладовую, вталкивал меня туда и закрывал на ключ. Эту главную кладовую он называл французским словом, но склонял его по-русски: «гранманжа, в гран-манже…».

До самого освобождения мне приходилось спасаться в этой «гранманже» во время облав.

С того знаменательного дня, когда пришел ко мне Вячеслав и положил начало нашему «тройственному союзу», я словно возродилась. К своему удивлению, убедилась в том, что не потеряла способности смеяться. Появились бодрость, энергия. Каждый вечер я приходила к Юрковским к тому часу, когда Вячеслав и Николай успевали уже вернуться с работы, помыться, переодеться и пообедать. Первым моим вопросом было: не приходила ли Нюся? Но она все не ехала. Это нас беспокоило и волновало. Николай послал Овечкиной вторую записку с просьбой обязательно приехать. И вот однажды, открывая мне дверь, Юзефа Григорьевна Юрковская радостно объявила:

— Нюся приехала.

Нюся Овечкина встретила меня, как знакомую, так как Николай и Вячеслав успели ей рассказать все обо мне. Нюся оказалась женщиной лет двадцати восьми, маленького роста, пухленькой, с миловидным лицом и светлыми вьющимися волосами. Веселая, энергичная, может быть, даже излишне самоуверенная, она сразу овладела нашим вниманием и захватила рассказами о делах на фронте и о действиях партизан. В наших глазах она вырастала в личность необыкновенную, мы жадно ловили каждое ее слово.

— Мы наладим работу здесь, в Симферополе, — сказала Нюся. — В следующий раз привезу литературу, дам задания, А сейчас каждый напишите на листке бумаги свое имя, отчество, фамилию и кличку, которую изберете себе. Под этой кличкой вы теперь будете известны в лесу. Ваши листки послужат как бы заявлениями для вступления в подпольную организацию.

Я взяла лист бумаги и хотела в нескольких словах описать свою биографию, но Нюся остановила меня.

— Бросьте это! Есть у вас тонкая бумага? Нашлась? Хорошо. Теперь на крохотном кусочке напишите то, что я вам перед этим сказала. Никаких лишних слов. И не бойтесь: в случае чего я должна проглотить листочки…

Каждый из нас с трепетным чувством начертал свои имена. Вячеслав и Николай избрали громкие клички «Орел» и «Сокол», я задумалась… Какую же кличку взять себе? И в этот момент вспомнилась мне подруга раннего детства и всей моей жизни, та, которая была донором в блокированном Ленинграде, в то время как я находилась в осажденном Севастополе. Последнее письмо от нее я нашла на батарее в неразобранной почте в ночь с 30 июня на 1 июля 1942 года. Пусть фамилия Валентины будет моей кличкой, решила я и подписалась «Андреева».

Нюся взяла наши листки, свернула их в маленький комочек и спрятала у себя на груди. Потом мы опять слушали ее рассказы о лесе и жизни партизан. Как были мы поражены и восхищены сообщением Нюси о том, что в лесу есть аэродром, где приземляются самолеты с «Большой земли».

— Они привозят партизанам московские газеты, — сказала Нюся, — литературу, оружие, мины, продукты, вывозят из леса раненых, больных, женщин, стариков и детей.

— Значит, можно было бы улететь на «Большую землю»? — спросила я.

— Да, — ответила Нюся, — если хотите, можно попытаться это устроить.

Я молчала. Хочу ли я? Боже, как заманчиво улететь на «Большую землю»! Уйти из рабства, оказаться среди своих, советских бойцов, найти мужа! Искушение было большое. Несколько минут я колебалась, но потом другие мысли овладели мной. Нет, теперь уже поздно, слишком много злости и ненависти накопилось в моем сердце. Отказаться от мести, ждать, когда кто-то за тебя отомстит? Нет, невозможно! Здесь, на своей крымской земле, я должна увидеть, как побегут гитлеровцы, насладиться этим зрелищем…