Чтение онлайн

Я вежливо уклонился от поглаживаний баварского министра, а на предложение главы русского фашизма выпить с ним на брудершафт так показал ему свои клыки и когти, что он тут же протрезвел и попросил стюардессу пересадить его от меня подальше.

И это было даже очень хорошо. Потому что в тот момент мне было не до фашистов, не до министров, голова моя работала только в двух направлениях — что с Шурой, где он, почему не отвечает на телефонные звонки? Это — первое. И второе — как мне найти Водилу? Не зная ни имени, ни фамилии, ни точного адреса... Помню только, что как-то Водила обронил, что живет в районе Невского...

А потом я даже не заметил, как задрых в удобном и мягком самолетном кресле, и помню только сквозь сон, что стюардессочка заботливо накрыла меня теплым пледом...

... Проснулся я оттого, что кто-то осторожно тормошил меня и приговаривал по-немецки:

— Герр фон Тифенбах... Герр фон Тифенбах! Проснитесь. Мы на земле. В Санкт-Петербурге. Вас уже встречают, герр фон Тифенбах!..

Когда меня вынесли на трап в сумке со всем моим багажом —телефоном и кипой разных финансовых бумаг, я высунул голову наружу и увидел следующее.

Колючий, ледяной ветер кружил поземку по летному полю, а у самого трапа нашего самолета стоял белый «Мерседес—300» с распахнутыми дверцами.

Около него, несмотря на пронизывающий холод, с обнаженной головой, держа бежевую пыжиковую шапку в руках, первый и крошечный признак нашего российского благосостояния ее владельца, — в распахнутой дубленке мышиного цвета, элегантно облокачивался о капот белого «мерседеса» — ни больше ни меньше, как раздобревший и разгладившийся сукин сын Иван Афанасьевич Пилипенко!!!

Этот ужасный и отвратительный Кошколов и Собакодав, ловец и убивец невинных Собак и Котов, торговец «живым Кошачьим товаром», изготовитель уродливых шапок из шкурок убиенных им несчастных и очень домашних Животных. Пилипенко — автор сотен трагедий семей, когда-то вырастивших это Животное, сделавших его членом своей семьи, и так подло украденного и умерщвленного на мраморных столах Института физиологии или в дачном сарайчике самого Пилипенко, где-то неподалеку от города. Об этом сарайчике, помню, среди нас, Котов, ходили чудовищные легенды...

ИТАК — САНКТ-ПЕТЕРБУРГ НАЧИНАЛСЯ ДЛЯ МЕНЯ С ПИЛИПЕНКО.

То есть—круг замкнулся.

Несколько месяцев тому назад с именем Пилипенко для меня кончился Петербург, а сегодня Петербург, мой любимый и родной город, начинается, с того же ненавистного мне Пилиленко! Просто мистика какая-то...

Что же дальше-то будет?..

Когда мы с моей стюардессочкой спустились с трапа, Пилипенко поклонился нам и на ужасающем английском начал было:

— Хай ду ю ду! Вилкоменн ту Санкт-Петербург!.. Айм вери глэд ту си ю...

Тут он запнулся и крикнул по-русски внутрь машины:

— Васька! Как там дальше?..

Сидевший за рулем Васька (тоже— хорошая сволочь!..) удивился и сказал:

— Ну, Иван Афанасьевич, ты даешь, бля!. Откуда я-то знаю? Ты — хозяин, ты и знать должон.

Но тут стюардессочка сказала на вполне приличном русском:

— Получите, пожалуйста, вашего клиента и распишитесь в этой бумаге. Копию оставьте себе.

Пилипенко подписал бумагу, вернул оригинал стюардессе и протянул руку за сумкой. Но стюардесса сказала:

— Момент, герр Пилипенко. Я должна подтвердить Мюнхену наше прибытие в Санкт-Петербург.

Она пошарила рукой в сумке, достала из-под меня спутниковый телефон и нажала мюнхенскую кнопку. Подождала несколько секунд и залопотала по-немецки:

— Фрау Кох? Все в порядке. Мы в Санкт-Петербурге. Очень холодно. Нас уже встретили. В полете все, все было в порядке. Передаю телефон...

Пилипенко снова протянул руку, теперь уже за трубкой, но стюардесса отвела его руку в сторону и попросила к телефону меня:

— Герр фон Тифенбах — вас.

Я в своей рождественской красно-золотой жилетке наполовину высунулся из сумки и краем глаза заметил, что у Пилипенко от изумления просто отвалилась челюсть! Так тебе и надо, гад...

Я приложил ухо к трубке и услышал голос Тани: — Ну как ты, Кыся?..

— Нормально, — по-шелдрейсовски ответил я. — Поцелуй Фридриха. Успокой его. Я еще буду звонить...

И сам лапой отключил телефон. Пилипенко увидел это, впал в полуобморочное состояние и покачнулся...

Ах, как мне отчетливо вспомнился полный бессильной злобы монолог Пилипенко, когда провонявший оружием, потом и похмелюгой милиционер остановил тогда раздолбанный «москвичонок», на котором они везли нас на заклание в Институт физиологии, и отобрал у Пилипенко десять долларов ни за что ни про что. Да еще и обматерил с ног до головы!

«Будет и на нашей улице праздник!.. — сказал тогда Пилипенко Ваське. — Сейчас время революционное — кто был ничем, тот станет всем!..»

А я еще тогда подумал — все может быть...

И вот вам, пожалуйста! Белый «мерседес», пыжиковая шапка, дубленка — которые ему раньше и во сне не снились... И Васька прикинут— будьте-нате. Кожаный куртон фирменный, руки в специальных автомобильных перчатках с дырочками, французским одеколоном от него разит. Курят они исключительно «Данхилл».

Так это он — Пилипенко Иван Афанасьевич — хозяин самого дорогого и престижного пансиона для иностранных Котов и Собак самого высокого ранга?! Это на ЕГО банковский счет Фридрих фон Тифенбах перевел все суммы на мое содержание!

— Иван Афанасьевич, а Иван Афанасьевич! — окликнул его Васька. — А не сдается тебе, что у этого мюнхенского Котяры — рожа вроде знакомая, а?

У меня сердце замерло... А вдруг они узнают меня, развернутся прямо вокруг Исаакиевской площади, да и отвезут меня прямиком на Васильевский остров, в Институт физиологии!.. Благо тут это рядышком.

— Ну тебя, Васька, — неуверенно проговорил Пилипенко. — Быть не может! За него нам такие бабки перевели, что подумать страшно! Хотя — похож... Ты про какого вспомнил?