Дорога моей земли, Недогонов Алексей Иванович

Дорога моей земли

Недогонов Алексей Иванович

Шрифт:

Победители

Взвод на взвод — столкнулись и схватились. В ход пошли кинжалы и штыки. Немцы, словно черти, крепко бились, крепче немцев бились моряки. Мертвые и те в атаке страшной падали, верша вперед бросок. Два часа кровавой рукопашной: зубы — в глотку, кортик — под сосок. Глуше битва. Реже лязг металла. Остаются двое на песках. Немец и моряк. Дыша устало, сходятся они. Ножи в руках. И, безмолвны, медленны и яры, зубы сжав до боли, над собой скрещивают тяжкие удары… Сорок третий. Керчь. Десантный бой. Рассказало поле роковое: в схватке все до одного легли. Только русских было меньше вдвое — моряки четвертый бой вели. Одесса, июнь 1944 г.

Баллада о железе

Говорят, что любой человек состоит из воды и металла: девяносто процентов воды, остальное — огонь и металл. Нет, не выдумка то. Мне душою кривить не пристало, сознаюсь — я действительно где-то об этом читал. Но не верить не грех мне сухим кабинетным наукам. Я по выкладкам, формулам, честное слово, совсем не мастак. Я б советовал нашим еще не родившимся внукам о проценте железа судить в человеке вот так… …Если Францию н'eкогда била в упор митральеза, а народ, чтобы жить, воскресал, выживал, выносил, — значит, весь человек состоял из такого железа, что его даже смерть, чтоб сразить, выбивалась из сил. Если злая беда над Россией веками витала, если русский народ не поник под железной пятой, значит, наш человек состоит из такого металла, в поединке с которым не выдержит сплав золотой. Мир стоит на железе, да будет такое от века! На полях отгремевших боев тишина непривычно гудит, и степным императором с профилем древнего грека на поверженном танке немецком черный ворон спокойно сидит. Мир к железу привык. Он на глине был жалок и ветох. Государство растений живет под железным жезлом: я видал, как фиалки под солнцем цветут на лафетах запыленных немецких орудий в степи под Орлом. Беспощадным железом покой человека изрезан, но никто из людей раньше времени не умирал… По долинам России прошло испытанье железом: против сталелитейного Рура мы выставили Урал. Не окончен поход. Мы оружие гладим руками и читаем в теплушках железных законов устав. Воздух бредит железом. Грохочет на запад с войсками по железной дороге железнодорожный состав. Счета нет на переднем случайным погибельным безднам: словно адская кузня, грохочут железо и медь. Мне пушкарь Железняк говорил: — Ерунда! В этом громе железном просто-напросто нужно железные нервы иметь. …Как давно мы не спали в спокойном родительском доме! Как мы трудимся долго на огневой полосе! Мы по женам тоскуем. Тоскует зерно в черноземе по дождям проливным, и тоскует трава по косе… Мы победу возьмем в молодые солдатские руки. Нас немецкая сталь не доймет — мы покрепче ее на войне! Пусть со мной согласятся мужи первоклассной науки: девяносто — не десять — процентов железа во мне. Я бы всю родословную — внуков и правнуков — отдал, я пошел бы на то, чтоб при всех под сияньем светил из меня златоустинский мастер снаряды сработал и чтоб их Железняк в ненавистный Берлин вколотил! 1944 г.

Солдатам большого мужества

Снега и пыль дорог и расстояний! За нашею спиной — солдатской славы след… Трехлетний стаж тяжелых испытаний зачтется нам за тридцать добрых лет. Мы выросли, окрепли, возмужали; наш ратный труд вовеки не умрет; большое наше мужество войдет в истории великие скрижали. За орудийным громом, минным воем мы вырвемся просторами долин к Германии. И станет нам Берлин передним краем и последним боем! 21 июня 1944 г.

Баллада о позывных

Плацдарм за Изюмом в земле молчал. На командном пункте дежурный боец охрипшим голосом в трубку кричал: — Днепр! Днепр! Говорит Донец! Три дня не смыкали живые глаз; на переднем спали одни мертвецы. Земля как будто вся поднялась: в Днепропетровск вступили бойцы. …Зима. Каганец. В блиндаже серо. Зуммер не слышен сквозь вьюги свист. — Днестр! Днестр! Говорит Днипро! (Тот же самый телефонист.) …По горло в грязи. Наступленье шло. И вот — на солдатский сон и штыки сады Заднестровья сквозь звезд тепло уронили майские лепестки. В знойный поход шел батальон: был в движенье передний край. Телефонист кричал в микрофон: — Дунай! Дунай! Дайте Дунай! …У дунайского гирла я видел его, в плавнях Тульчи, над мертвой водой. Немец железом целил в него — адская кузня ковала бой. Бойцу было радостно и тяжело от ревущих рядом с ним батарей, но он во все горло черту назло кричал в микрофон: — Вызывай Рейн! Срочно Рейн! Время не ждет!.. Рассвет занимался. Потом с утра — сильное, хриплое слово: — Вперед! — И до Карпат покатилось «ура». Я знал: до черных берлинских ворот, этапами тяжких боев речных, сквозь шнур, сквозь юность и кровь дойдет эта ведущая нас вперед победная молния позывных! Измаил, август 1944 г.

Последний отбой

Вой сирены свистящ и режущ. Рокочет вражеский самолет. В электрический сумрак бомбоубежищ девочка молча с куклой идет. Она по камням стучит башмаками, спокойная девочка. В этот миг гулкими медленными шагами авиабомбы идут над нами — к Арбату от Каменного — напрямик… К рассвету лишь девочка услыхала голос диктора над собой: «Угроза воздушного нападения миновала. Отбой!» …Скоро счастливый рассвет настанет, когда сквозь вражеский бурелом последний залп орудийный грянет над последним освобожденным селом. И наш автоматчик с гневом солдата в последний войны напряженный час, в последней атаке из автомата выстрелит в немца последний раз. И над чужою страною росчерк зенитки нашей мглу рассечет: последний фашистский бомбардировщик, объятый пламенем, упадет. И русским женщинам в их волненье от радости затуманит глаза счастливая, щедрая, как исцеленье, последняя, медленная слеза. И люди последний раз из подвала выйдут. И мир огласится трубой: «Угроза воздушного нападения миновала. Отбой!» Измаильская обл., г. Болград, 1944 г.

Храм святого Николая

На самом централь-

ном куполе русские зодчие

установили крест, который

возвышается над турецким

полумесяцем как символ

победы христианства.

Над шипкинскими облаками, где воздух, словно лед, лилов, звонарь играет языками шестнадцати колоколов Неуловимые рыданья под сводом старых изразцов — глухие отзвуки преданья — плач над могилой мертвецов. Нет, не рыданья, а воскресший бессмертный реквием солдат, чьи имена, как грани флешей, на белом мраморе лежат. И мне казалось, мне казалось, что звуков медная волна глубин моей души касалась — ее невидимого дна. Она, как горный гул обвала, над пылью трав, над сном орла то плакала, то ликовала, то замирала, то росла… Стоял великий храм, в багрянец сентябрьских зорь и звезд зажат. — Сними пилотку, сталинградец, здесь наши прадеды лежат!.. Сквозь звуки лет мы слышим, внуки, и бой, и бегство янычар, и русских труб литые звуки, и ликование болгар. Здесь все с нечеловечьей жаждой хранит следы былых легенд: и кость картечника, и каждый травой поросший ложемент, и скал отвесные отсеки, что будто срезаны ножом, и крест, поставленный навеки, на полумесяце чужом… Я к храму шел боями славы — сквозь Сталинград, сквозь огнь и дым, — и я оружьем добыл право стать на колени перед ним. Шипка — София, 1944 г.

На Шипке спокойно

На большом перевале, где тучи висят, где зигзагами мчатся автомобили, повстречался прославленный русский солдат с незнакомым стрелком, поседевшим от пыли. Знак приветствия. Краткий солдатский привал. Вещмешки на камнях. Перекур с разговором. И казалось — смотрел на друзей перевал любопытным, и долгим, и искренним взором. И казалось — прихлынули в память года величавых баталий, сраженья и войны; и казалось солдатам, что здесь навсегда утвердилась свобода: на Шипке спокойно. На родных языках говорили они здесь, на бранной земле, породнившись навеки… Может быть, повторилась в сентябрьские дни встреча та, что была в девятнадцатом веке? …Гул мотора до них донесли ветерки. И болгарский солдат обратился с улыбкой: — Это русские. Наши штурмовики! — Самолеты, как слава, летели над Шипкой. На крутых виражах проходили они: словно почесть в тот миг отдавали пред боем храбрым воинам русско-турецкой войны — и болгарским дружинам, и русским героям. Передать ли восторг двух старинных друзей? Слабым светом познаний и тщетных усилий?! Эта встреча, достойная кисти твоей, ждет тебя, молодой баталист наших дней, — живописец войны, Верещагин Василий! Тернов, 1944 г.

Слова говорят

Солдат утоляет жажду в знойные холода. По-русски и по-болгарски мы говорим — вода. Разрежь на троих буханку, чтоб воин в теле окреп… По-русски и по-болгарски мы произносим — хлеб. Кроме железных нервов, нам в помощь железо дано: по-русски и по-болгарски пушка — слово одно. Когда мы идем в атаку, над боем разносят ветра по-русски и по-болгарски воинственный клич: «Ура!» Мы доживем до победы, и встретит нас торжество, по-русски и по-болгарски смысл одинаков его. Мы в мирный час ликовани поставим на стол вино: по-русски и по-болгарски равно пьянит оно. После могучих походов пусть облетит весь мир двух славянских народов победоносный пир! 1944 г.

Плацдарм

Осадные ночи плацдарма: атаки — волна за волной. Получен приказ командарма — держаться любою ценой. На помощь идет переправа под жарким крылом батарей. Морава, Морава, Морава, сомкни берега поскорей! Пред немцами и усташами, у чертова края реки, по горло в земле, под дождями, под бомбами, под снегами работали наши полки. Два дня от огня грохотанье сужало надежд островок: от немца до нас расстоянье — на добрый солдатский плевок. Во тьме неокрепшей и хрупкой штык в штык. На КП генерал глухой телефонною трубкой солдатский окоп подпирал. Враги донимают гранатой, вступает в работу приклад… В седьмой батарее и в пятой голодными пушки стоят. Но вот навели переправу — тревожный, спасительный нерв, — лавиною через Мораву на выручку хлынул резерв. А следом металл и известье: к побоищу трудной земли снарядные ящики вместе с московскою «Правдой» пошли. Был натиск движенья неистов!.. Не раз я видал на войне, как танк со статьей журналистов вводили в прорыв наравне. 1944 г.

Партизан возвращается домой

Пел он устало и грустно (шел он походкою тяжкой, в правой руке карабин, в левой руке цветы): «Милая мама, слезы твои горячее пули усташской, я пулю скорее приму, чем видеть, как плачешь ты». …Он сто контратак немецких выдержал в южных планинах, в лесах голодал, в снегах коченел, под горными ливнями мок… Увидел он дом свой — слеза сверкнула в очах его соколиных, он зубы сжал, но заплакать даже от счастья не мог. В маленькой Сербии плакать одни лишь камни умеют, люди — нежней и суровей. Мы смогли их понять. …И терпеливая старая сербка бросилась сыну на шею: так обнимает своих сыновей наша русская мать. Югославия, 1944 г.

Пропавший без вести

В далекой России, в деревне под самой Калугой (картина такая в его отразилась глазах), вдоль тына, тропинкой, слегка припорошенной вьюгой, из школы мальчишка в отцовских бежит сапогах. Он входит в избу. Раздевается. И деловито хлопочет в избе. А работушки — тьмущая-тьма! И все у него не забыто, сколочено, сбито: отца-то ведь нет. Без хозяина третья зима. Он трижды под вечер письмо начинает. И снова садится за стол, за который садился отец: все хочет ребенок порадовать папу родного, что он уже в доме помощником стал наконец. Кто радость ребенка, что так глубока и так свята, кто может понять ее — мальчика нежно обнять?.. Я в Сербии встретил в морщинах и шрамах солдата, который бы смог эту детскую радость понять. Он был молчалив. В нем тоска была жгучая скрыта по родимой семье, за которую он на войне ходил в штыковую с солдатами маршала Тито на зимних планинах в непокоренной стране. Он верил, что будет он с милою Родиной вместе, что он, агроном, неудачно начавший войну, — крестьянин Титов, калужанин, пропавший без вести, — вернется домой и обнимет детей и жену. 1944 г.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Дорога моей земли

Недогонов Алексей Иванович

Шрифт: