Чтение онлайн

– Это пиратство, – сказал я. – Вы меня грабите.

– Ты хочешь сказать – благотворительность. Я практически дарю тебе пятьдесят долларов.

– Чудовищно, – сказал я. – Неслыханно. Через пять минут я уже был у Джима. Он надраивал стаканы за стойкой. Приветствие у него не изменилось.

– Здорово! Как на фабрике работается?

Я уселся, извлек пачку банкнот и снова их пересчитал.

– Ну у тебя тут и богатство, – улыбнулся он.

– Сколько я тебе должен?

– Чего? Ничего.

– Ты уверен?

– Ты не должен мне ни цента.

– Я уезжаю из города, – сообщил я. – Обратно в штаб-квартиру. Мне показалось, я тебе должен несколько долларов. Расплачиваюсь со всеми долгами.

Он ухмыльнулся деньгам.

– Неплохо, если б ты мне хотя бы половину должен был.

– Тут не все мои. Кое-что принадлежит партии. Командировочные расходы.

– О-о. Так ты партейку расписать собрался на прощанье, а?

– Не такую партию. Я имею в виду Коммунистическую партию.

– В смысле, русских?

– Можно и так назвать, если хочешь. Их прислал комиссар Деметриев. Командировочные.

Глаза у него расширились. Он присвистнул и положил полотенце.

– Так ты коммунист? – Произнес он это не с тем ударением – так, что рифмовалось с Бакуниным.

Я встал, подошел к двери и выглянул наружу, внимательно осмотрев всю улицу. Вернувшись, кивнул в сторону черного хода.

– Там никого нет? – прошептал я.

Джим покачал головой. Я сел. Мы таращились друг на друга в молчании. Я облизал губы. Он посмотрел на улицу, потом перевел взгляд на меня. Глаза его то выкатывались из орбит, то снова становились на место. Я прокашлялся.

– Ты умеешь держать рот на замке? Похоже, я могу тебе доверять. Умеешь?

Он сглотнул слюну и подался вперед.

– Тихо, – сказал я. – Да. Я коммунист.

– Русский?

– В принципе – да. Дай мне шоколадного эля. Ему как будто стилет воткнули между ребер. Он

боялся отвести от меня взгляд. Даже отвернувшись поставить стакан в миксер, он смотрел на меня через плечо. Я хмыкнул и полез за сигаретой.

– Мы довольно безобидны, – хохотнул я. – Да, вполне.

Он не произнес в ответ ни слова. Я пил медленно, то и дело хмыкая в паузах. Веселый бесстрашный хохоток вырывался у меня из горла.

– Нет, в самом деле! Мы вполне человечны. Вполне! Он смотрел на меня так, будто я – налетчик в

банке. Я снова рассмеялся – весело, заливисто, легко.

– Деметриев об этом услышит. Я расскажу в следующем докладе. Старина Деметриев просто заревет в свою черную бороду. Ах, как же он заревет от хохота, этот черный русский волк! Но в самом деле – мы довольно безобидны – вполне. Уверяю тебя, вполне. Ну в самом деле, Джим. Разве ты не знал? Ну, в самом деле…

– Нет, не знал…

Я вновь залился хохотом.

– Но конечно же!… Ну, разумеется, ты должен был знать!

Я встал с табурета и довольно человечно расхохотался.

– Да – старина Деметриев об этом услышит. И как же он будет реветь в свою черную бороду, этот черный русский волк!

Я остановился перед стойкой с журналами.

– Ну-с, что же сегодня вечером читает буржуазия?

Джим ничего не ответил. Его зазвеневшая тугим проводом враждебность обожгла меня, а он в ярости полировал стаканы – один за другим.

– Ты мне должен за выпивку, – процедил он.

Я протянул ему десятку.

Лязгнула касса. Он вытянул из ящика горсть мелочи и жахнул ею по стойке.

– На! Чего еще?

Я сгреб все, кроме четвертачка. Мои обычные чаевые.

– Ты забыл четвертак, – сказал он.

– О нет! – улыбнулся я. – Это тебе – на чай.

– Не хочу. Оставь свои деньги себе.

Без единого слова, лишь уверенно, мечтательно улыбаясь, я положил четвертачок в карман.

– Старина Деметриев – как же он будет реветь от хохота, этот черный волк.

– Тебе чего-нибудь еще надо?

Я взял с полки все пять номеров «Художников и Моделей». Лишь коснувшись их, я понял, зачем пришел к Джиму с такими деньгами в кармане.

– Вот эти. Я возьму эти. Он перегнулся через стойку.

– Сколько их у тебя там?

– Пять.

– Я могу тебе только два продать. Остальные уже пообещал кое-кому.

Я знал, что он врет.

– Тогда пусть будет два, товарищ.

Когда я выходил на улицу, его глаза ввинчивались мне в спину. Я пересек школьный двор. В наших окнах свет не горел. Ах, снова эти женщины. Вот идет Бандини со своими женщинами. Им суждено остаться со мной в мою самую последнюю ночь в этом городе. Сразу же во мне всколыхнулась застарелая ненависть.

Нет. Бандини не поддастся. Никогда больше не поддастся!

Я свернул журналы в трубочку и отшвырнул прочь. Они приземлились на тротуар, хлопая в тумане страницами, и темные фотографии на них выделялись черными цветами. Я метнулся было за ними, но остановился. Нет, Бандини! Сверхчеловек не слабеет. Сильный позволяет искушению толкать себя в бок, чтобы можно было ему противостоять. И я шагнул к ним еще раз. Смелее, Бандини! Сражайся до последнего! Изо всех сил я заставил себя отвернуть от журналов прочь и зашагать прямиком к дому. У самых дверей я оглянулся. В тумане их не было видно.

Печальные ноги сами подняли меня по скрипучей лестнице. Я открыл дверь и щелкнул выключателем. Я был один. Одиночество ласкало, воспламеняло. Нет. Только не в эту последнюю ночь. Ибо сегодня я уйду завоевателем.

Я лег. Подскочил. Лег. Подскочил. Походил, поискал. В кухне, в спальне. В чулане с одеждой. Подошел к двери и улыбнулся. Подошел к столу, к окну. Женщины в тумане трепетали. Поискал в комнате. Это твоя последняя битва. Ты побеждаешь. Сражайся дальше.

Но я уже шел к двери. И вниз по лестнице. Ты проигрываешь: сражайся, как сверхчеловек! Туман, ворча, поглотил меня. Не сегодня, Бандини. Не будь же тупой скотиной под кнутом. Будь героем в борьбе!

Однако я возвращался, зажав в кулаке журнал. Вот ползет он, слабак. Он пал вновь.

Смотри, как крадется он в тумане со своими бескровными женщинами. Вот так и всю жизнь будет красться он с бескровными женщинами бумажек и книжек. Когда все завершится, его найдут, как сейчас – в царстве белых грез, где будет пробираться он на ощупь в тумане самого себя.

Трагедия, сэр. Великая трагедия. Бесхребетное текучее существование, сэр. А тело, сэр. Мы обнаружили его у пирсов. Да, сэр. Пуля в сердце, сэр. Да, самоубийство, сэр. А что нам делать с телом, сэр? Оставить Науке – очень хорошая мысль, сэр. Институту Рокфеллера, никак не меньше. Ему бы хотелось так распорядиться, сэр. Его последняя земная воля. Он ведь был большим любителем Науки, сэр, – Науки и бескровных женщин.