Чтение онлайн

Спрыгиваем на землю, держа автоматы в руках, бежим к мосту. Он невелик, но взрыв разметал бревна, камни, доски. Все это стаскиваем обратно, делаем гать. Благо речушка не из больших и не тащит все это вниз, в ущелье. А вода в ней — зубы ломит. Пьем вдоволь, наливаем во фляжки, про запас.

Первой по гати осторожно проходят машины противотанкового дивизиона. За ними двигаемся мы. Бакланов ведет машину точно по следу предыдущей. От напряжения он вспотел, огромные, кажущиеся пудовыми ладони крепко сжимают баранку, крохотные глазки под выгоревшими бровями впились в непрочную гать.

Снова в пути. После работы неплохо бы и пообедать, тем более что противник продолжает отходить.

В течение дня японцы еще несколько раз пытаются задержать нас в теснинах, но, сбиваемые мощными ударами с ходу, откатываются все дальше на восток.

Сознавая свою огромную силу, втайне надеемся, что война здесь может закончиться быстро, ведь продвигаемся почти не встречая сколько-нибудь (по сравнению с западом) серьезного сопротивления.

Не знаем, как на других фронтах, а у нас дела идут успешно, находимся где-то в самом центре Холун-Аршанского укрепленного района, на который японцы возлагали большие надежды, называя его замком на воротах в центральную Маньчжурию.

Дорога все тянется и тянется вверх, дышать становится все труднее и труднее. Расстегиваем воротнички, но это мало помогает. Командир взвода говорит, что скоро подъем кончится, мы уже где-то вблизи перевалов через Хинган. Из радиаторов валит пар, как из кухонь. Шоферы доливают воду, но она вскоре закипает вновь.

Ближе к вечеру внезапно во фланг колонну передового отряда атакуют японцы. Они показываются из седловины между двумя цепями горных вершин. И как раз тогда, когда мимо лощины проходят наш стрелковый батальон и гаубичные батареи. Момент выбран удачно: ведь не кинулись же они на танки.

— Дивизион, к бою!

Огневики спрыгивают с машин, отцепляют гаубицы, разворачивают их на дороге, упирая сошники в откосы неглубоких канав.

— Огонь! — слышится чей-то голос, и в мгновение ока все окрест наполняется грохотом. Снаряды со свистом, скорее напоминающим визг, уносятся в лощину и рвутся на наших глазах среди маленьких, кажущихся темными фигурок.

А фигурки все движутся. Цепями, одна за другой. Вот они бегут. На солнце сверкают широкие штыки винтовок, клинки в руках офицеров. Под прикрытием огня гаубичного дивизиона мы занимаем боевой порядок, но пока не стреляем, ждем, когда противник подойдет ближе. Да подойдет ли? Неужели прорвется через огонь гаубиц на прямой наводке?

Снаряды кромсают землю под ногами японской пехоты, там все заволокло дымом, раздираемом вспышками очередных разрывов. Нам уже не видно ни сверкающих штыков, ни клинков. И все-таки японцы показываются из-за этой черной полосы огня и дыма.

Тогда открываем огонь мы. Сотни автоматов и пулеметов швыряют в лицо врагу тысячи пуль. Японцы валятся на землю как подкошенные. Живые или убитые — не знаем, но их цепи редеют, а гаубицы снова тяжело ахают, и снаряды дюжина за дюжиной уносятся в седловину, рвутся в гуще вражеской пехоты. Глупая, абсолютно бессмысленная атака японцев заканчивается трагически для них через какой-либо десяток минут.

Когда ветер несколько относит дым в сторону, мы видим отдельные группки японских пехотинцев, убегающих в горы. Они даже не пытаются оказать помощь раненым.

— А гаубицы-то на прямой наводке — сила! — подводит итог этого боя Сивков. — Не дай бог попасть под такой огонь.

Ночью поднимаемся на перевал. Справа и слева высятся огромные причудливой формы каменные столбы — плоды тысячелетней работы ветров, постоянно дующих здесь. К немалому удивлению, перевал представляет собой довольно длинную и широкую равнину, ограниченную со всех сторон горами.

Но все это мы рассмотрим утром, а ночью... Ночью происходит событие, которое послужит нам хорошим уроком, как нужно востро держать ухо, не упиваться победой, пока она не одержана полностью.

Предысторией этого события было вот что: спор между двумя молодыми солдатами из-за трофейного одеяла, которыми мы укрывались ночью от холода. Свои шинели по рекомендации заботливых старшин мы оставили в машине хозвзвода, шедшего вместе с тылами полка. С собой взяли лишь плащ-палатки. И то для защиты от дождя. А на вершинах Хингана, несмотря на август, оказалось довольно холодно. Это-то и заставляло запасаться одеялами, которых у противника было предостаточно.

...Колонна не движется. По какой причине — неизвестно. Я стою на подножке кабины и слушаю Бакланова, лениво рассказывающего очередную историю из жизни шоферов Чуйского тракта. До войны Бакланов работал там.

Вдруг из кузова машины доносится шум перебранки.

— Это мое одеяло. Я утром его подобрал на дороге.

— Нет, мое! Вот оно под сиденьем лежало...

— А ну, прекратить! — вмешивается Сивков.

— Что там такое, Алексей?

— Да вот, одеяло не поделили, — отвечает на мой вопрос Сивков. — Как малые дети, честное слово...

— Слышь, сержант, — говорит Бакланов. — Я тут в сторонку отходил. Во-он туда. Одеяло там видел. Принеси, пусть угомонятся.

— Далеко?

— Нет, шагов двадцать.

Перепрыгиваю через канаву, иду по траве, держа свой ППШ в руке. Где оно, это одеяло?

— Левее, левее, — слышу приглушенный голос Бакланова.

Вот оно. На фоне травы кажется желтоватым. Но оно не брошено, а расстелено. И довольно аккуратно.

Беру его за угол, дергаю и... вижу японского солдата. Он спит сидя, держа на коленях какой-то ящик. Под рукой — винтовка, прислоненная к стенке окопа.

— Японец! — Я вскидываю автомат. Солдат вскакивает, хватается за винтовку, но я опережаю его.

Автоматная очередь вспарывает настороженную тишину А следом раздается за спиной одиночный выстрел.

Если вообще чудеса бывают, то тут произошло чудо: наш шофер, славившийся тем, что с десяти метров не мог попасть в мишень, называемую «коровой», выстрелом из кабины убил японца, находившегося метрах в десяти от меня. Услышав очередь, тот японец вскочил и прицелился в меня, но Бакланов, именно Бакланов почти наугад выстрелил и свалил солдата.

С обеих сторон поднимается пальба. Наши стреляют прямо из кузовов машин, японцы — из окопов, которых здесь оказывается довольно много.

Падаю ничком на окоп, где лежит убитый мной японец. Меня всего коробит от сознания того, что лежу животом на голове трупа, но боюсь приподнять даже руку или ногу, не то что голову.

В более глупом положении не оказывался за всю войну. Пули летят надо мной с той и другой стороны. Я, кажется, спиной и то чувствую, как они пролетают. Говорят, в таких ситуациях душа уходит в пятки. У меня она была где-то на кончиках ногтей. Возьмут наши ребята малость пониже и прошьют меня насквозь из родного, русского ППШ.