Чтение онлайн

3. Ему мечталось об этом и когда он потихоньку возвращался с площади во двор, где его ждала самая большая радость этого дня – дареный конь, и когда отворив, чуть скрипнувшие ворота прошел на задний двор, где днем спал под навесом, где в конюшне топал, переступая копытами, Шайтан. Сюда музыка с площади едва доносилась. В доме Кацаровых и в соседнем доме, где жила Василика, никого не было. « Кстати, подумал Осип, – А что Василики то на гулянии было не видно?» Ну, может, не любит шума, да суеты.

Конь, услышав шаги Осипа, зафыркал, всхрапнул.

– Сейчас, сейчас подружимся. Время уже… Небось уж часов десять как непоен?

Казак натянул турецкий мундир, еще сохранявший особый запах какой-то травы , которой наверное на складах турецкие интенданты перекладывали суконные мундиры от моли и запах табачных листьев, которыми пользовались и русские интенданты, спасая сукно от плесени и гнили, открыл ворота конюшни. Огромная полная луна светила так, что фонарь не требовался.

– Ну, что? – сказал Зеленов коню, – Небось, все внутри горит? Пить хочешь. Ну, давай я тебя напою.

Он взял тяжелое ведро, где серебром отливала вода, и вошел в денник. Конь покорно, опустил голову и потянулся к ведру.

– Ну, вот, – сказал Осип, – вот ты и мой ! Вот так то лучше… Он накинул коню недоуздок, привязал повод кормушке. – Ну вот. Сейчас поешь, стало быть, я твоим хозяином стану.

Он дал коню с руки несколько заранее приготовленных морковок и Шайтан ими радостно захрустел.

– Ну, вот и хорошо! Вот и ладно, – приговаривал казак, любуясь конем. – Ты хозяина потерял –друга, я коня – друга, так что мы с тобою квиты и теперь нам вдвоем надо как-то далее проживать, как мы сиротами оказались. Верно, я говорю? То-то и оно, что верно…

Он принес овса и засыпал в кормушку два, положенных по уставу русской армии, гарнца. Пока Шайтан жадно проедал корм, сходил еще за водой к колодцу. Принес два ведра.

– Видишь как получилось – говорил он коню, – ты до того ко мне в ненависти был ,что ничего понимать не хотел … Пришлось по старому завету тебя голодом и жаждой поморить, ты уж не серчай…

Конь благодарно вдыхал и теперь уже не тряс кожей и не фыркал, когда казак хлопал его по шее.

– Давай-ка я тебя маленько разотру, а то вон стал тебе спину трогать, а ты отзываешься – намятая у тебя спинушка. Давай-ка сюда к свету.

Шайтан покорно пошел в поводу, словно это был совсем другой конь, не тот, что днем бился и ронял розоватую пену с пламенеющей подложки ноздрей. Осип привязал его к столбу изгороди, свернул соломенный жгут и стал растирать коню спину, грудь, круп. Облил коня из ведра, полюбовался, как в лунном свете вода одела коня серебряным покрывалом, и досуха растер его, найденной в конюшне ветошью.

Закончив эту первую чистку, ослабил повод и положил перед конем охапку сена.

– Ну, отдохни, отдохни, а я на тебя покрасуюсь…

Он отошел к крыльцу и сев на ступени стал смотреть на коня. Вороной конь, посверкивая под яркой луною блестящими боками, был как бы продолжением лунных бликов на булыжном мощеном дворе, облитого лунным светом дома и темного, наполненного запахами увядающей листвы сада… И удивительно теплое чувство покоя и счастья наполнили Осипа, точно не было этих бешеных дней налитых кровью и гноем боев и лазаретов, гарью и пылью дорог и того постоянного ожидания беды и смерти, что знакомо каждому, кто побывал рядом с нею. Оно пьянит, наполняет тело легкостью, а душу веселостью, но, существуя изо дня в день, выжигает душу и делает равнодушным тело. Осип помнил с каким упоением он рвался в бой, на берегу Дуная и каким тоскливым равнодушием наполнился потом, когда шел на бессмысленный и кровавый штурм Гривицкого редута. И как в утреннем бою от страха и азарта в начале, когда выцеливал турецких разведчиков, дошел он от усталости до тупой и жгучей ненависти, а потом к полной апатии…

А эта ночь, еще наполненная теплом лета, но уже тронутая дыханием осени, этот конь сказочной красоты, дальняя музыка и огромное колесо луны над черепичной крышей делали все вокруг похожим на сон…

Осип вроде бы даже и не удивился, когда увидел в проеме ворот женскую фигуру. Она явилась как продолжение волшебства этой ночи, она была необходима для полноты красоты всего, что окружало казака. Женщина медленно приблизилась к нему, а он сидел неподвижно, словно закованный сновидением. Приблизила свое лицо к его лицу, и он увидел влажные огромные глаза Василики и ее странную манящую улыбку. Увидел ее дрожащие тонкие ноздри…

"От меня конем и турком пахнет" – смятенно пронеслось в сознании Осипа…Плавно, словно боясь его спугнуть и вывести из состояния какого то волшебного полусна полуяви, Василика взяла его за руку и повела за собою через двор, туда в тень от стены дома,туда, где разбудил Осипа ее странный взгляд, тогда когда он спал после боя…

Василика неотрывно смотрела Осипу в глаза, и он не мог отвести взгляда он ее распахнутых глаз. Женщина вошла в тень, и все также медленно стянула с волос платок, черные, не заплетенные, кудри рассыпались у нее по плечам. Она распустила шнуры лифа и Осип увидел обнаженную грудь с темными острыми соками, властно обняв казака, женщина все так же плавно уложила его на топчан под навесом и легла сверху. Казак почувствовал жаркое и тяжелое ее тело, сильными напряженными ногами она обхватила ноги казака, и легла на его грудь своей обнаженной грудью. Обнимая его за шею, она приблизила свое лицо к его лицу и Осип вдруг ее бездонные глаза и улыбку похожую на гримасу боли. Он попытался шевельнуться, но Василика обнимала его все сильнее и сильнее. Она подалась вперед и Осип задохнулся утонув лицом между ее грудей… У него перехватило дыхание и помутилось в голове… В это мгновение страшно, будто раненный человек, закричал конь и Осип, вырвавшись, повернул голову на это ржание. Но не коня увидел он…Он даже не смог понять, что это было, и как он мог в долю секунды увидеть нож, который Василика вынула из рукава. Осип рванулся и повалился вместе с женщиной на булыжник двора. Она держала его крепко, словно оковала железом, с огромным усилием казаку удалось перехватить ее руку с ножом. Она страшно рычала и хрипела, когда он пытался вырваться из ее смертельной хватки. Дико бился и визжал конь… Щеку Осипу ожег порез, он почувствовал, как хлынула кровь. Дальше он помнил смутно. Ему так и не удалось вырваться, их растащили, вбежавшие во двор, люди … Дико хохотала и билась Василика, ее вязали простынями, и обливали водой, а он сидел, глотая воздух, и кровь текла у него из щеки по шее липкая и горячая…

четвертая. Плевна. 15 сентября 1877 г.

1. Осип не видел, кто был в экипаже. Привычно опираясь правой рукой на пику, он, на широкой рыси, вел конвой в нескольких саженях позади кавалькады.

– Чудно, – сказал, прибывший с пополнением, казак Урюпинской станицы Сивогривов, – даже глядеть удивительно. Навроде, в сражению идуть, а можно сказать, на телеге. «Небывалец – вот тебе и удивительно», – подумал Осип, но ничего не ответил вчерашнему малолетку, может еще три месяца назад казаковавшему перед девками в станице, и не растерявшему любопытства в окопной фронтовой грязи. Но он и сам удивился, когда на одном из невысоких холмов экипаж остановился, из него вылез грузный генерал в черном мундире, и совершенно точно, разглядев в Осипе фронтовика, показал на него пальцем в черной замшевой перчатке:

– Со мной. Остальные на месте.

Осип соскочил с коня. Генерал, тяжело ступая, двинулся в сторону турецких укреплений. Заложив руки за спину, он шел, словно это была не передовая линия, и здесь не стреляли. Осип, опасливо перекинувши винчестер на руку, в любую минуту был готов выстрелить в сторону турок. А они могли высунуться из-под земли где угодно. Он шел за генералом, цепко ощупывая взглядом каждый бугорок, каждую впадину, где мог притаиться стрелок. От напряжения у него взмокла спина, и пот слепил глаза, но смахнуть его было некогда. Он шел напряженный как взведенная пружина в ружейном затворе. А генерал был нетороплив. Останавливался, переходил с места на место. Так было несколько раз. Осип понял – объезжают все Плевенские редуты и укрепления. Теперь уже без команды, он слезал с коня и следовал за генералом, в душе удивляясь почему, выбрал этот грузный человек , не офицера, а его и подходил чуть не самым турецким траншеям, так что у казака замирало сердце. Много повидавший за войну храбрецов, в том числе и таких которые были отчаянны от страха, от истерики, Осип удивлялся холодной смелости, с которой этот черный генерал подходил, к самой грани смерти. С турецкой стороны постреливали, и пули несколько раз посвистывали мимо Осипа. Но когда штабной офицер, кажется майор артиллерии, попробовал мягко остановить генерала:

– Ваше высокопревосходительство, простите меня, но по должности я обязан вам доложить, что вы рискуете. Не следует так близко подходить к противнику.

– Мне издалека не видно. – глуховатым голосом ответил черный генерал.

«Он опасности не чувствует. – подумал Осип,– Думает о своем и ему все равно: стреляют вокруг или нет…»

– Мать честна! – подтвердил его мысли Урюпинский небывалец, когда они переезжали на новое место. – Прям дохтур какой-то, а не енегал… И все чегой-то размышляить.