Чтение онлайн

– Не понимай… – и всё…

Я уже иссякла, в горле пересохло, соображаю: где это мы носки брали? Там на одном носке дырка аккуратная красуется, попробую пару вернуть. Но тут моя сестра, ласково улыбаясь, достаёт своё красное удостоверение и говорит загадочно:

– Мы права-то свои зна-аем…

Тут к торговке речь русская сразу вернулась, кричит:

– Четырнацать-тринацать! Кака разница! – и кидает знакомый мне зелёный пакетик, сверху – рубль. Сестра это всё одной рукой подхватывает, другой меня тянет:

– Пошли!

Быстро они друг дружку поняли, до меня позже дошло. Идём. Зажимаю в потной ладошке два рубля, сестра по пути еще сапожки успевает рассматривать, объясняет мне, что к синей форме только чёрного цвета обувь положена. Вид у неё решительный, и торговцы не смеют рыкнуть:

– Не берешь – так нечего и в руки брать! – так они передо мной крикнули одной женщине.

Как же мы, однако, надоели им – такие, со ста двадцатью рублями в кармане… Хоте те, у кого приличные деньги, сюда не ходят. Да и то сказать, товар-то – бросовый…

– Всё! Уезжаю! Сил никаких нет. Я Бориса уже не ненавижу, просто видеть не могу, быть рядом не могу…

После таких речей героиня обычно нервно закуривает, но Тамара некурящая, Люба тоже. Они идут пить чай. Осень, в стеклянных вазочках красуется разноцветное варенье. Люба, полная, веснушчатая, разливает чай, вздыхает сокрушенно:

– Ну и куда ты, на зиму глядя?

– Сил никаких нет, – как заведенная, повторяет Тамара, черная, худая, с карими раскосыми глазами.

Люба ее понимает. Сама несколько раз задумывала побег. Даже принималась укладывать белье в коробки. До посуды, правда, дело не доходило. Размолвка с мужем катилась до критической точки, и оба, вдруг, осознав опасность, круто меняли поведение.

Медленно затянутая пружина обиды, остановившись, начинала, ускоряясь, раскручиваться в другую сторону, до полного примирения и умиротворения. Такого убедительного, что не верилось, что когда-нибудь снова захочется бежать друг от друга куда подальше.

– Знаешь, – уже спокойно прихлебывая горячий чай, говорит Тамара, – Я читала, есть такие браки, романтические. Люди встречаются – праздник сплошной. А вместе им жить противопоказано. Только в гости ходить.

– Как это? – у Любы круглятся глаза, – В гости ходить… А кто ему стирать-варить будет?

– Мамочка ты наша, – Тамара тянет рот в улыбке, – Ты другой любви и не знаешь, только материнскую. Для тебя твой Толя – один из твоих детей.

– Да, – Люба сводит брови, – Самый капризный ребенок, великовозрастный. И к детям меня ревнует.

– Я и говорю, у нас другой случай. Я с этим, – Тамара пристально и мрачно глядит в одну точку, как будто видит «этого» в углу у холодильника, – живу, как на пороховой бочке. В любой момент – взрыв. Веришь ли, когда он уходит в запой и сваливает к своей мамаше, мы с Димкой отдыхаем. Вот и сейчас пьет. Пропьется, придет, три дня будет тише травы. А потом начнется. Надо убегать, пока ему не до нас. Да, я Димке недавно игровую приставку купила. Ты ваучер бережешь, а я никому не верю. Обменяла на деньги, и вот, взяла приставку и антенну к телевизору. Теперь все Димкины одноклассники у нас толпятся. Пока отца нет, а то он явится – всех пацанов из дома выгонит.

Тамара и вправду собралась, наняла машину, и со всем накопленным добром скрылась в неизвестном направлении. Муж ее протрезвел, и с досады перебил стекла в доме.

Прошло семь лет. До Любы доносились редкие слухи, что Тамара снова вышла замуж, родила сына, и со вторым мужем рассталась.

И вдруг в магазине горластая Любина соседка:

– Слышали, Тамарка к мужу вернулась! Добра у ей – цельный камаз. И двое пацанов с ей. Второй-то Борьке неродной будет.

Следующий поход в магазин еще больше прояснил ситуацию. Теперь перед сельчанами выступала сама Тамарина свекровь:

– Димка-то все энто время писал отцу, тайком от матери, значит. Вот и выпросился – согласилась она вернуться. Боря и младшего принял как родного, не пьет теперя, закодировался, городить стайку взялся, корову покупают. Тамарка с деньгами приехала.

… Раздался телефонный звонок и Тамарин голос, слегка измененный мембраной, прокричал в трубку:

– Любк, приходи в гости. Я не могу к тебе, обстоятельство одно есть.

Едва Люба переступила порог Тамариного дома, как тут же узрела «обстоятельство» – оно красовалось, сине-фиолетовое, у Тамары в пол-лица…

– Ни-чё он тебя приложил!..

– Я на ночь мочу привязываю (Люба поморщилась), сойдет скоро. Но в люди, сама наш народ знаешь, не покажешься…

Люба поставила на стол банку со сметаной. Тамара тут же эту сметану вывернула в вазу, поставила сахарницу, коробку с шоколадными конфетами.

– Во, больше угощать нечем. Щас чай налью.

– Да не суетись ты, – Люба вертела головой, – гарнитур новый, а ручки из чего? Блестят… Шторы красивые… Прибарахлилась…

– Ой, не говори, из-за этой рухляди теперь не знаю, как и уехать отсюда…

Люба хотела было сказать, зачем, мол, уезжать, но запнулась взглядом о синяк и промолчала. Скрипнула дверь, что вела в спальню, выглянул темноволосый малыш лет пяти, с Тамариными раскосыми глазками.

– Иди сюда, солнце, – Тамара посадила сына на колени, – видишь, запугал Юрасика, гад. Теперь маленький боится из комнаты выходить… Все разваливается. Димка заладил – поехали к папке, поехали, он хороший, мне письма пишет, зовет к себе… А тот недавно избил сына, Дима кричал «Ненавижу!»

Тамара наклонила голову, коснулась губами макушки Юрасика. Тот сосредоточенно высвобождал конфету из золотистой упаковки.

– Боря совсем психом стал. Я-то, дура, обрадовалась – закодировался… А он… Лучше бы пил… Озверел совсем…Ссорились раньше, но рук-то не распускал… Ему нравится, когда я нервничаю, злюсь. Видишь, – Тамара протянула красные, , в волдырях, расчесанные руки – Это все на нервной почве! Я закрылась от него в спальне, а он кулаком разбил матовое стекло, ворвался, изнасиловал меня… Димка грозится, что убьет его…

Люба боялась глядеть в Тамарино лицо, молча помешивала чай. Наконец выдавила:

– Димка где?