Дорога Смерти
Шрифт:
— Они верные сыны родины, добрый человек, — мягко проговорил тевад. — Как сейчас живется, тяжко, небось, э?
— Очень, ваша милость… но, с помощью Ормаза, держимся. Главное, победить проклятых мятежников, чтоб их Кудиан сожрал!
Старик вдруг расплакался, опустил голову и долго трясся в немых, порывистых рыданиях. Из-за его спины выглядывал мальчик. Ни слезинки не было в глазах маленького Гаиски. Он смотрел на еду, приоткрыв рот. Дед понемногу успокоился.
— А позвольте идти восвояси, светлейший тевад? Делов невпроворот, да…
— Погоди, — наместник бросил мальчику монету. Тот поймал, раскрыл ладонь, оцепенел при виде золотого окрона.
— Ваша милость… — пролепетал старик.
Мурман бросил взгляд на Аристофана. Лакей всплеснул было руками, но наместник Горды насупил брови, и несчастный слуга покорно сложил в узелок курицу и другую снедь, оставив, тем не менее на скатерти кувшин с пивом и лепешки. Тевад нетерпеливо засопел, и Аристофан поспешно передал куль с едой остолбеневшему простолюдину. Мальчик запрыгал вокруг, его лицо исказилось. Зезва опустил голову.
Не обращая внимания на бесчисленные поклоны и слова благодарности, Мурман вскочил в седло и рванул с места, словно кто-то гнался за ним. Его спутники последовали следом. Последним мимо отмеривавших поклоны эров медленно проехал Зезва. Юный Гаиска поднял глаза, когда черноволосый рыцарь молча всучил ему в ладонь несколько серебряных роинов. Мальчик хотел было что-то сказать, но одуряющий запах жареной курицы заставил его броситься к деду. Старый Гаиска устало уселся на трухлявый пень, кем-то притащенный с леса, и развернул узелок. Улыбнулся, когда внук принялся рвать зубами нежное мясо. Задумчиво сжевал ножку, к овощам не притронулся вообще.
— Светлейший тевад и вы, господа рыцари, и ты, святой отец, — Гаиска, не отрываясь, смотрел, как внук давится снедью, — спасибо за курицу, деньги… И да сожрет вас Кудиан с вашей проклятой войной! Кровопийцы… Ешь, внучек, ешь.
Ваадж присел на корточки рядом с трупом. Поморщился от запаха, уже начинавшего превращаться в вонь. Поднял голову на скрестившего руки на груди Зезву, хмыкнул и снова принялся осматривать скрюченное изуродованное тело. У мертвеца не было головы, из туловища торчал уродливый огрызок. Морская галька вокруг потемнела от крови, волны сюда так и не добрались, несмотря на вчерашние шторм и ветер. Около сорока солдат из отряда Мурмана оцепили место на пляже, где на рассвете рыбаки нашли обезглавленного человека в купеческом плаще и ярко-зеленых шароварах. Простолюдины так перепугались, что даже не обыскали тело. Туго набитый кошелек по-прежнему висел на поясе из свиной кожи. Ваадж вытряхнул на ладонь несколько монет. Хмыкнул при виде золотых окронов и манатов.
— А ты ждал фальшивые роины, чудик?
— Нет, Зезва, это было бы слишком… — пробормотал Ваадж. — Так, что тут у нас? Видишь?
Ныряльщик, мгновение поколебавшись, опустился на колено рядом с Вааджем. Чародей осторожно приподнял правую руку трупа. Скрюченные пальцы крепко сжимали рукоять короткого кинжала. Пальцы левой руки растопырены, от ног в сторону прибоя тянутся борозды.
— Его что, от моря тащили? — проворчал Зезва, поднимаясь. Низко-низко пролетела чайка, сделала полукруг и понеслась вниз, к еде. — Я сразу на виртхов подумал.
— Виртхи, говоришь, — Ваадж задумчиво подергал свою куцую бородку, затем натянул шляпу на самые глаза.
— Но крысолюды, — мрачно продолжал Зезва, — никогда не выходили из моря в этой местности. Их часто видят севернее, даже в Цуме. Я, курвин корень, уже имел счастье с ними встретиться…
Ныряльщик помрачнел еще сильнее, отвернулся к накатывающимся на гальку волнам. Перед ним словно живая предстала Атери — Цветок Эжвана темных квешей… Где она сейчас, жива ли? Темные квеши ушли из города, а белые — их извечные враги — так и не заняли место подданных царя квешей Амкия. Курвова могила, может, и заняли, или кто-то уже исследовал катакомбы?
Недалеко от берега белело два треугольных паруса — мзумские галеры патрулировали побережье. После захвата судна с грузом фальшивых монет, Вож Красень велел усилить интенсивность вылазок в море. Мурман указал гамгеону, что моряки уже второй месяц сидят без жалованья, и в этих условиях вряд ли "возгорят рвением к великим свершениям". На это Красень ответил, что они будут воевать за корону и порядок, в противном случае "возгорят их задницы". Зезва знал, что офицеры вроде Окропира и не заикнутся про деньги, но матросы… Особенно если учесть, что добрая их половина вообще не мзумцы, а наемные солдаты со всех концов Темного моря.
Наблюдая, как Ваадж переворачивает труп с одного бока на другой, Зезва думал про хыгашей и их предводителя Марена. Еще пара дней, и морелюды смогут плыть…
— Марену бы показать, — сказал Ныряльщик.
Ваадж поднял голову.
— Как же ты его притащишь сюда? В бочке, что ли? Хыгаш на суше и сотни шагов не сделает, разве что кто-то будет идти за ним и постоянно обливать водой. Не хочешь заняться, рыцарь из Горды? К тому же… Великий Ормаз, посмотри-ка!
Зезва отшатнулся.
— Курвова могила!
Ваадж взглянул на небо. Серые тучи мчались к горизонту. Ветер все усиливался.
— Пиво, господа, пиво!
Хриплый голос трактирщика вывел Зезву из задумчивости. Он поднял голову, кивнул и положил на стол серебряный роин. Корчмарь уставился на монету, затем, еще немного поколебавшись, осторожно взял монету и замялся, переступая с ноги на ногу.
— Что с тобой, милейший? — удивился Каспер, отставляя стакан. — Что-то не так?
— Говори же, сын мой, не бойся, — пробасил брат Кондрат, отдуваясь после очередной кружки цумского темного.
— Попробуй на зуб, — устало посоветовал Зезва, — не корчь тут рожи…
Трактирщик взвесил монету в руке, затем поднес ее ко рту. Через мгновение просиял, склонился в поклоне и убежал на кухню. Вскоре две девушки-служанки принесли нехитрую снедь — кашу, вареные овощи и жареную рыбу. Кроме троицы друзей, в трактире было малолюдно. В темном углу пьянствовало два солдата, да одиноко сидел у окна путник в арранском платье, судя по внешнему виду — купец или торговый представитель. До вечера еще было далеко. Сонный хозяин вылез из пропахшей маслом и рыбой кухни и застыл у прилавка словно паук, поджидающий очередную жертву. За подслеповатыми окнами хлестал дождь, чадили масляные лампы, а над потолочной балкой оживленно чирикал воробей.
— Хозяин, вина! — разнеслось по корчме с иностранным акцентом. — Живее, я умираю от жажды, клянусь Столпами!
Громкий голос и стук распахнувшейся двери расшевелили хозяина. Он встрепенулся и помчался встречать гостя — высоченного баррейнца, широкоплечего, с мощными руками воина. На плечах гостя сидела массивная, гладко выбритая голова. Маленькая рыжая косичка на затылке свисала через плечо. С широкого, с квадратной челюстью, лица надменно смотрели раскосые серые глаза. Хищный крючковатый нос дернулся; казалось, баррейнец принюхался к спертому воздуху, царившему в невзрачной прибрежной корчме.