Чтение онлайн

Все это могло быть куда интереснее, не лишись Зуб последних денег. В кармане осталось двадцать копеек медяками. Теперь их никак нельзя тратить. Ведь от Абакана надо еще ехать автобусом. «Зайцем» там не проскочишь, на крышу не заберешься. К тому же, неизвестно, сколько за проезд стребуют — может, полтинник, а то и весь рубль. Дядька такую деталь не описывал.

Тайга вдруг раздалась, а потом вовсе отстала от поезда. Начинался город — закопченный, угольный. Он и в самом деле был шахтерский и назывался Ленинск-Кузнецкий. Не успел поезд отойти от него, как объявили, что сейчас будет другой город — Белово. Потом Гурьевск, потом Киселевск. Такое впечатление, что это один город—громадный, разбросанный в полном беспорядке. Земля в иных местах казалась сплошь усеянной угольной пылью. Зуб уже не единожды слышал от пассажиров слово «Кузбасс». Вот он, выходит, какой — Кузнецкий угольный бассейн, о котором Зуб знал лишь по учебнику географии.

Начинало вечереть, когда объявили, что скоро Новокузнецк.

— Твоя, готовься, — строго сказала проходившая по вагону проводница.

В вечернем небе клубились дымы. Много дымов. Они застилали дальние оголенные сопки. Можно подумать, что главная забота этого большого города — коптить небо. А может, Зубу это только казалось, поскольку он смотрел на приближающийся город чересчур хмуро.

Не дожидаясь остановки, он вышел в тамбур. Там стояло человек пять, безбожно смоля папиросы. Подозрительно оглядев их, Зуб потянул дверь топки. Гармошка сложилась. Он зашел туда и закрыл за собой дверь. Никто не сказал ему ни слова.

Не успел еще примоститься, как дверь отворилась. Проводница.

— Ты здесь! А ну, марш!

В тамбуре над ним посмеивались:

— Во тетка какая! И не спрячешься от нее.

Посмеивались вроде добродушно, но Зубу хотелось так ответить, чтобы у этих курильщиков папиросы изо рта повываливались.

Проводница взяла веник и, уходя в вагон, сказала:

— Его уже раз оштрафовали, а он — пожалуйста! — И Зубу: — Чтоб больше тебя не видела, а то бригадира вызову. Не хватало мне еще.,.

Она ушла в вагон. Один из курильщиков посоветовал:

— Дуй в вагон-ресторан и сиди, пока не закроется. Там не проверяют билеты.

Зуб пошел по вагонам. Но до ресторана добраться не успел — поезд остановился. В одном из тамбуров, забитом выходящими пассажирами, его остановила пожилая проводница:

— Ты чего гуляешь? Где билет? Ну-ка, выходи! Давай, давай, приехали.

Чего это он такой приметный стал, что не к кому-нибудь, а именно к нему цепляются?

Он очутился на перроне. Тут его разобрала злость: было так хорошо, и вдруг все испортилось. Нет, так не пойдет. Все равно уедет на этом поезде, никто не остановит! Будет брыкаться, кусаться, но оседлает поезд. Ждать ему больше нельзя ни часу, потому что желудок снова начинает бастовать, потому что все сильнее болят ноги, а бесконечные приключения настолько измучили, истрепали нервы, что он готов теперь оседлать не то что поезд, а кого угодно, хоть самого ревизора, лишь бы поскорее кончилась эта проклятая дорога, лишь бы скорее добраться туда, где можно отдохнуть, где ему разрешат не бояться каждого встречного, разрешат работать и спокойно спать по ночам, лишь бы скорее туда, где живет недосягаемый дядька Василий Павлович, который, наверняка, поймет его и пожалеет...

Зуб хмуро огляделся. Поблизости тянулся через все пути высокий виадук. От него к платформам спускались лестницы. Мелькнула даже такая мысль: забраться на этот мост, а когда поезд тронется, спрыгнуть на крышу. Мысль была сумасшедшая, психическая. Она только сильнее разозлила Зуба.

Собственно, что выдумывать? Надо делать так, как он делал всегда.

Согнувшись, Зуб пролез под брюхом вагона на противоположную сторону состава. Минут через пять поезд тронулся, Подождав, пока он разгонится, Зуб выскочил из-за опоры виадука и побежал рядом с поручнями. Ступни жгло каленым железом. Он стал опасаться, что не сможет сесть на ходу, поэтому поспешил вцепиться в проплывавшие поручни тамбура. Ноги потащились по гравийному полотну, и он ничего не мог сделать. Из рук словно вся сила ушла.

— Затянет! — услышал он сзади испуганный крик. — Прыгай в сторону, балда! Ноги отрежет!

Этот крик подстегнул его. Поймав момент, он оттолкнулся ногой от полотна и повис на поручнях так, чтобы не чертить ботинками по гравию. Осталось подтянуться, как на турнике... Куда ж силенки подевались?.. Наконец колено уперлось в подножку. Взобравшись на нее, Зуб перевел дух. Оглянулся. На полотне стоял удаляющийся железнодорожник и грозил ему кулаком.

57

Снова был темный топливный отсек. Снова он мучительно спал, расшибая голову о вентиля, трубы, углы, обдирая колени. Что за сонная болезнь напала на него за последние два дня? Дошел, видимо, до какого-то предела.

Измучившись вконец, он сел на пол, чувствуя, как в тело вселяется стынь железа. Успокаивало лишь то, что ночью проводницы не ходят сюда за вениками, и его не погонят.

Утро, казалось, не наступит никогда. Но и это перестало беспокоить Зуба. Такое на него напало безразличие, что когда по голосам в тамбуре он понял, что поезд подходит к Абакану, то не выявил у себя никакой радости. Как-то равнодушно отметил, что вот, мол, добрался, куда хотел, что пора выходить на свет божий. Добрался, ну и делу конец. Когда-то ведь должен был добраться.

За дверью стали толпиться пассажиры, бухая в стены углами чемоданов. Зуб безо всякой осторожности раздвинул створки и вышел, не обращая внимания на удивленные взгляды.

Появилась сонная проводница, открыла дверь. Лязгнул люк, прикрывавший ступеньки. Зуб с усмешкой подумал, что сейчас он сойдет на перрон, как порядочный пассажир, и никто даже знать не будет, какую он оставил позади себя дорогу. Да и никому это не интересно. Еще он подумал, что если бы ему надо было испытать все это во второй раз, то он почел бы за счастье умереть на месте. Такая дорога может быть у человека только раз в жизни. Такие дороги не повторяются.

Поезд тихо и как-то грустно подполз к невысокому вокзалу, напоследок дернулся железным своим телом и замер. Проводница сошла на перрон. Путаясь в узлах и чемоданах, за ней хлынула толпа.

— Ты откуда взялся такой? — неодобрительно взглянула на Зуба проводница, когда он вышел из вагона.

— Из Луково, — едва взглянув на нее, ответил тот.

— Где это такое?

— В Европе.

— Хорош европеец, — сказала проводница вслед. — Тунеядец, небось, а не европеец.

Из динамика, установленного где-то за вокзалом, доносился гимн, «Шесть часов, — вяло отметил про себя Зуб, поеживаясь от холода. — Пора начинать новую жизнь.»

Однако прежде надо было попасть в Каримские Копи. Новая жизнь должна начаться там, возле дядьки. Он спросил, откуда идут автобусы в том направлении, и ему указали на улицу:

— По ней прямо-прямо, а там язык до Киева доведет.

И он отправился прямо на своих издырявленных ногах. Должно, потом их так... Снова спрашивал дорогу и снова шел, стараясь становиться внешними краями ступней, чтобы было не так больно. Со стороны он, наверно, казался криволыдым. Наконец добрался до одноэтажного деревянного дома, который ютился возле городского рынка.

Что-то надорвалось у него внутри. Зуб ругал за эту надрывность ревизора, который лишил его последних рублей. Он виноват, он его вконец доконал. Но, ругая, Зуб чувствовал, что это не так. Видимо, и у железа, и у человека, и у всего на свете есть свой предел, своя последняя черта. Раньше казалось, что он будет чуть ли не прыгать от радости, когда сюда доберется. А прыгать не хотелось. Ни радости, ни удивления. Один туман в голове. Не это пройдет, это должно пройти. Все проходит. Он еще порадуется.