Чтение онлайн

На следующий день сияющие дикторы телевидения подтвердили победу правящей партии. По их словам, разрыв между победителями и всяческими оппозиционерами стал еще больше, и эти цифры уже никакому обжалованию не подлежали.

Митя, как говорится, шел по двум статьям Уголовного кодекса Российской Федерации: мошенничество в особо крупном размере и покушение на легализацию. Люди, которые у него в доме были приняты как друзья, стали отлетать с этого прокаженного ствола, точно осенние листья. Большинство имущества, а оно кое-чего стоило, официально принадлежало Кире. Раньше, ставя свою подпись под очередным актом, она видела здесь только заботу мужа о себе и о сыне, но теперь ей стала ясна его прозорливость.

Следствие не обещало быть ни долгим, ни коротким. Оно вообще ничего не обещало. Знающие люди, с которыми свели Киру добрые люди, советовали брать адвоката самого простого, неброского, недорогого, но обязательно старого и опытного. Впрочем, у Мити был один мощный союзник – его маститый отец, и он не сидел сложа руки. «Самые важные показания, – растолковывал он Кире, – первые. Их обычно берет суд во внимание, кто бы что ни говорил». – И очень волновался, насколько правильно поведет себя его сын в эти первые дни задержания.

И, может быть, этот удар оказался еще болезненнее для его отца, чем для самого Мити. С организаторами все было ясно, но Лев Борисович непременно хотел установить личность исполнителя. Всеми правдами и неправдами старался дознаться Лев Борисович, кто именно сыграл с его сыном такую злую шутку, но, когда стало известно о распродаже активов, как будто стало ясно и это. Правом подписи обладал теперь только партнер Мити Андрей Брызгалов. Кира никак не хотела верить, что Андрей организовал это мутное дело, но в конце концов, когда жена Андрея перестала отвечать на ее звонки, а потом и вовсе сменила номер мобильного телефона, причастность Андрея сделалась очевидной и ей.

– Не понимаю, – все время повторяла она, – в голове не укладывается. Мы же в Китцбюэль вместе два раза ездили, на Хайнань тоже. Он же Мите всем обязан, ну буквально всем. Кем он был?

Как ни странно, Митя был единственным, кто с самого начала не верил в благоприятный исход своего дела. Старания своих родных облегчить его участь он принимал с благодарностью, но из того положения, в котором находился, как-то сразу увидел всю их тщету. Если до ареста размолвку с сыном он понимал как подростковую причуду последнего и не придавал ей особенного значения, то теперь он испугался не на шутку. То, что думал о нем Гоша, теперь как бы получало официальное, непререкаемое подтверждение, и Митя мучился вопросом, кто и как теперь сможет объяснить его сыну, что он, Митя, не злодей, а, напротив, пострадавший. Поначалу, в горячке первого осмысления, довольно наивно он думал, что некая высшая сила наказала его за Леру, что, если б не польстился он на эту женщину и оставался верен жене, ничего бы не случилось. Он знал, что Кире стали известны подробности его внебрачной жизни, и впервые за много лет он испытал настоящий стыд. Состояние это удивило его, но, как это нередко бывает, чувство стимулировало мысль, и чем больше он размышлял обо всем этом, тем ближе подходил к выводу, что Гоша не так уж и неправ относительно него, ибо он, Митя, и был одним из тех, кто терпеливо, сознательно создавал эту систему, жертвой которой и пал.

От Леры он благоразумно ничего не ждал. Мысли же о Кире буквально терзали его. После всего случившегося он признавал за ней право отречься от него, но стоило ему только представить это, как остатки воли отказывались ему служить, и в такие минуты он ощущал себя не взрослым, опытным, хотя и попавшим в беду мужчиной, но маленьким беспомощным мальчиком, чья единственная защита от ополчившегося на него мира заключалась в мощной и бескорыстной материнской любви. И Кира в его восприятии неожиданно повернулась именно этой своей женской ипостасью, чего между ними никогда не бывало.

Фроянов, конечно, презирал Митю, но зла ему не желал. Сначала он воспринял известие о начале следствия как очередную досадную помеху в их отношениях с Кирой. Но чем больше времени проходило, тем явственнее проступало грозное значение этого события. Что он теряет Киру и на этот раз, возможно, действительно навсегда, дошло до него как-то вдруг – эта мысль была резкой, хлесткой, как удар, и он поразился тому, как мог он столько дней пребывать в своем спокойном заблуждении.

Что-то сломалось, что-то случилось у нее внутри – он понимал теперь это отлично даже по тону, которым она с ним разговаривала: в нем появилась отчужденность, и это было самым пугающим для него признаком. Стало ясно, что в эти дни решается их с Кирой судьба.

Если до страшной новости про Митины дела она была покойна, с радостью замечала, что жизнь ее приобрела такую полноту, при которой исчезают всякие мысли о ней, то теперь, когда Митя томился в следственном изоляторе, то, что они делали с Алексеем, стало казаться ей чем-то гнусным и постыдным. Отступиться теперь от Мити значило для Киры перестать себя уважать. Да и Лев Борисович, отец Мити, не забывал напоминать ей, что она – часть семьи, и семьи довольно влиятельной. Отец боролся за сына, намекал, что пугают, хотят денег, а когда занесут, сколько надо, подержат и отпустят, но сам-то он отдавал себе отчет, что если дело для кого-то принципиальное и решат посадить, то посадят непременно, и никакие «заносы» тут роли играть не будут. Да Кира и сама краем уха, вращаясь в мужнином кругу, слышавшая о таких историях, это тоже прекрасно понимала. Тем не менее она выставила на продажу и дом в «Изумрудной поляне», и квартиру на «Студенческой», чтобы было из чего «заносить», а сама переехала к маме на Барклая. В довершение всех несчастий всплыла история с Валерией, так как квартира, где она жила, принадлежала самому Мите. Но, как ни странно, такая неприглядная правда, которая, как выяснилось, была известна и Льву Борисовичу, лишь укрепила Киру в ее решении. Теперь она часто припоминала свою встречу со Стильным Ленком и жестоко корила себя за то злорадство, которое помешало ей как следует донести до Мити тайны, которыми поделилась тогда с ней Стильный Ленок, и за собственное верхоглядство, не позволившее ей взбодрить Митю или переупрямить его обычную беспечность. Теперь вроде казалось, что едва ли могли секреты Ленка как-то принципиально повлиять на Митину судьбу, но как бы то ни было, рассуждала она, кто предупрежден, тот вооружен.

Вопреки моде Митя с Кирой в церкви не венчались, и брак их был зарегистрирован обычным гражданским порядком. Поначалу ей казалось, что она только жалеет Митю и всего лишь исполняет свой долг, но понемногу сквозь сумбурные впечатления последних дней проступили совершенно неожиданные чувства. Вот она вспомнила праздник молодого вина в Вене, как они с Митей ехали на трамвае до квартала Гринциг, бродили среди особняков и хойригеров, увидела розовые купы цветущей магнолии, потом ощутила во рту как бы самый вкус молодого вина и в ней зазвучала та мелодия, которую после она никогда не слышала, – та мелодия, которую исполнял на потертом аккордеоне полный человек с грустным красным лицом, которая дала ей понять, что она счастлива, и которая печально намекнула, что счастье – только мгновение… И эти воспоминания пробудили в ней такие чувства, которых она в себе прежде не подозревала.

Она считала, что глупо было с ее стороны взять да и сказать Алексею: «Давай расстанемся», но и прежних отношений между ними уже быть не могло. Наконец настало время объясниться. В тот день, когда это произошло, Алексей был в Академии наук, и она приехала туда и дожидалась его на стоянке в машине. Когда он освободился, они выехали на Ленинский и где-то на середине его припарковались около какой-то кофейни. В этом новом, непривычном для обоих интерьере между ними скорее возникало необходимое отчуждение и им обоим было легче произнести здесь те слова, которые – оба они чувствовали это – должны были быть произнесены. Тем не менее между ними долго царило долгое, смущенное молчание. Алексей замкнулся и избегал смотреть на Киру прямо. Наконец он сказал:

– Я не смог бы тебя любить, если бы ты сделала что-то иначе.

– Алеша… – выдавила она из себя его имя, и слово это оказалось похожим на стон.

– Все-таки ты его жена. И у вас ребенок. В этом есть какая-то высшая правда.

– Прости меня.

– За что?

– За все.

– Ничего, – сказал он, – я сколько лет ждал? Пятнадцать? Еще подожду. – Он надеялся, что это хотя бы отдаленно прозвучит как шутка, но Кира вжала голову в плечи, и они чуть было не затряслись от рыданий.

Главное было сказано, можно было уже идти, но они еще цеплялись за минуты, за клочки разлетающегося времени. Вокруг шумела веселая, беспечная жизнь, и Алексей, оглядывая зал и посетителей, занятых совсем другими проблемами, честно завидовал этим людям.

– Поговори с Гошкой, – попросила еще Кира.

На этот раз он не спрашивал, о чем ему говорить с Гошкой, просто молча записал его телефон. Она предложила его подвезти, ведь им было по дороге, но он доехал с ней только до «Октябрьской». От входа на станцию бордюр отделяли всего несколько шагов, – она успела еще заметить его спину, нырнувшую за грязно-белую колонну у входа в метро, медленно проехала Якиманку, проехала Каменный мост, повернула на Воздвиженку, но вдруг огни передних машин, размываясь, поплыли у нее в глазах. Из-за застилавших глаза слез управлять машиной она не могла, и кое-как перестроилась. Она прижалась к обочине, включила габариты, и долго сидела, уставя перед собой бессмысленный взгляд. Вперед летели машины, стаи машин, их огни сливались вдалеке в радостную красочную гамму.