Дорога в Средьземелье
Шрифт:
Однако страху сопутствует притягательность. У англосаксов было в ходу прилагательное oelfsc'yne, имевшее положительный смысл — «эльфийски прекрасная» (о женщине). Fr'id sent 'alfkona — говорили исландцы («прекрасна, как эльфийская дева»). Самые любимые и чаще всего рассказываемые истории об эльфах подчеркивают месмерическое очарование этих существ. Такова, например, история о «Верном Томасе из Хантльбэнка» (которому довелось увидеть «королеву прекрасной Эльфландии») или о молодой женщине, которая сподобилась услышать пение эльфийских рогов. И в том и в другом случае непосредственная реакция человека одинакова — его тянет к эльфам. Верный Томас пренебрег всеми предостережениями, ушел за эльфийской королевой, семь лет не возвращался на землю, а вернувшись, снова исчез, едва заслышав ее зов (версия Вальтера Скотта). Средневековая поэма «Сир Лаунфал» оканчивается таким же радостным дезертирством. Однако если к эльфам убегает женщина, это вызывает больше подозрений. Леди Изабель из одноименной шотландской баллады с трудом удается спасти свою девственность и самое жизнь от эльфийского рыцаря–обманщика, которого она сама же себе на горе и вызвала. В «Истории женщины из Бата» Чосер отпускает ряд шуточек об эльфах и орденских братчиках; соль этих шуток в том, что последние, по мнению Чосера, все–таки более падки до молодых женщин, нежели эльфы, хотя репутация и у тех и у других одинаково скверная. Таким образом, привлекательность и опасность смешиваются воедино. Интересно, что обычно история типа «молодой человек / эльфийская королева» кончается тем, что молодой человек впадает в отчаяние — но не потому, что его соблазнили, а потому, что бросили. Именно память о прежнем счастье, разочарование, утрата волшебства ( glamour)заставляют китсовского героя «бродить в одиночестве бледном» [134] .
134
Цитата из стихотворения Китса La Belle Dame sans Merct.В оригинале: Alone and palely loitering.Герой стихотворения полюбил эльфийскую даму, «прекрасную, но с диким взором», но был ею оставлен, оказался в сонме других отвергнутых и в итоге очнулся в одиночестве «на холодном склоне холма».
Откуда в трезвой реальности могла появиться такая на первый взгляд противоречивая смесь страха и влечения, понять нетрудно. Красота уже сама по себе опасна; именно это пытается объяснить Фарамиру [135] Сэм Гэмги [136] в «Двух Башнях» [137] , когда Фарамир спрашивает его о том, кто такая Галадриэль [138] , королева эльфов. «Насчет губительно — не знаю», — говорит Сэм, отвечая на в высшей степени точную догадку Фарамира о том, что эльфийская владычица, по–видимому, «губительно прекрасна»:
135
Фарамир — во «Властелине Колец» младший сын Наместника Гондора Дэнетора. Старший, Боромир, гибнет, пожелав завладеть Единым Кольцом. В отличие от Боромира Фарамир отказывается от Кольца и тем, по мнению отца, предает интересы Гондора.
136
Сэм Гэмги — во «Властелине Колец» недалекий слуга и спутник главного героя — хоббита Фродо. Его полное имя — Samwise. Wiseпо–английски означает «мудрый», что вызывает ироническую ассоциацию с легендарным скальдом Сэмундом Мудрым, перу которого приписывается иногда создание «Эдды».
137
Название второго тома «Властелина Колец».
138
Галадриэль — во «Властелине Колец» Владычица эльфийской страны Лориэн, сохраняемой в неприкосновенности благодаря одному из Трех Эльфийских Колец, которое находится у Галадриэли. Галадриэль — одна из тех мятежных эльфов, которые в древности покинули Бессмертные Земли Валинора и пришли в Средьземелье с желанием быть в нем хозяевами. Мятежным эльфам заказано возвращение в Валинор, но Галадриэль все же получает разрешение туда вернуться, — это награда за то, что она отказалась от Кольца Власти, которое помогло бы ей установить власть над Средьземельем, но исказило бы ее сущность, превратив Галадриэль в Темную Властительницу. С течением времени Толкин находил для Галадриэли все больше оправданий, вплоть до того, что в конце концов представил ее совершенно безгрешной, к радости верующих читателей, которые усматривали в образе Галадриэли отблески образа Девы Марии.
«Думаю, люди сами приносят в Лориэн свою беду — и, конечно, натыкаются на нее, на беду эту, раз уж она пришла туда вместе с ними. Владычицу, конечно, очень даже можно назвать опасной, хотя бы потому, что в ней столько силы! Иной об эту силу разобьется, как корабль о скалу, иной утонет, как хоббит, если его бросить в реку. Но скалу и реку винить трудно».
То же самое можно сказать о госпоже сира Лаунфала и о даме Верного Томаса. Можно также догадаться, что отвергнутые жены и невесты или мужья и отцы тех, кто поддался эльфийским чарам, расскажут об подобных событиях совсем по–другому! Ylfeмгновенно угодят у них в одну категорию с Каином или Молохом. Но их версия, как не исходящая от непосредственных свидетелей, будет страдать предубежденностью (как, например, мнение об эльфах Боромира или Эомера с его всадниками) [139] .
139
«…Я слышал, мало кому удается вырваться из ее сетей!.. Но если вы снискали благоволение эльфийской Владычицы, то, должно быть, и сами сплетаете обманные чары и не чужды волшбе!» — говорит Арагорну Эомер.
Сильная сторона толкиновских «реконструкций» в том, что они вбирают в себя все доступные свидетельства и пытаются объяснить как светлые, так и темные стороны общеизвестных легенд. Исследования, предубеждения, слухи и конфликтующие мнения, сталкиваясь, часто придают историям об эльфах и других нелюдских расах особую глубину. Например, в Лотлориэне Толкин одновременно использует несколько различных идей об отношении эльфов ко времени. Большинство легенд сходится на том, что люди, вернувшиеся из эльфийской страны, теряют ориентацию во времени. Обычно им кажется, что за пределами эльфийской страны время течет в ускоренном темпе: три ночи в эльфийской стране равняются трем годам за ее пределами, а то и целому столетию. Однако иногда людям, наоборот, кажется, что снаружи время стоит, а внутри движется. В датской балладе Elverhoj,или «Эльфийский холм», эльфийская дева поет:
Striden strom den stiltes derved, som forre var van at rinde; de liden smaafiske i floden svam, de legte med deres flnne.(«Быстрый поток стоял в то время недвижно, хотя прежде мчался вскачь; маленькие рыбки, которые в нем плавали, играли плавниками во времени» [140] .)
Могут ли противоречия в легендах служить опровержением этих легенд? Толкин полагал, что эти противоречия, скорее, указывают на то свойство реальности, которое К. С. Льюис называл «неожиданностью» [141] . В «Содружестве Кольца» [142] Толкин даже сделал специальное отступление, чтобы объяснить парадоксы эльфийского времени. Сэм полагает, что их пребывание в Лотлориэне — то есть, собственно говоря, внутри «эльфийского холма» — могло продолжаться самое малое три ночи, но «не месяц же!.. Что же, получается, время там не в счет?» Фродо соглашается с Сэмом, а Леголас уверяет, что с эльфийской точки зрения все гораздо сложнее: «Для эльфов мир движется так же, как для всех, с той только разницей, что для нас он одновременно мчится сломя голову и ползет, как улитка. Нам кажется, что он мчится оттого, что сами эльфы почти не меняются, а все остальное безудержно уплывает мимо, и мы не можем не грустить об этом. А ползет оттого, что эльфы не считают бегущих лет им этот счет не нужен. Мелькающие времена года — только легкая рябь, играющая на водах длинной, длинной реки».
140
Существует модернизированная версия этой баллады, зафиксированная в книге Danmarks Gamle Folkeviser(12 vols, Copenhagen: Thiele, 1853–1976), vol. II, p. 105–109, издание Свенда Грюндтвига — сына филолога Николая Грюндтвига, изучавшего «Беовульфа». — Т. Ш.
141
С. S. Lewis, The Problem of Pain(London: Geoffrey Bles, 1940), Fontana Books reprint, 1957. P. 13. Очевидно, это была общая для Инклингов (см. прим. [8] к гл. 5) теория. Ср. с фразой Толкина о «высшей убедительности Первичного Искусства» (ОВС). — Т. Ш.
142
Название первой части трилогии «Властелин Колец».
Слова Леголаса гармонизируют оба мотива — «ночь, которая длится год» и «недвижный поток». Вообще–то, если посмотреть с точки зрения чистого действия, собственно сюжета «Властелина Колец», комментарий Леголаса может даже показаться излишним Однако вкупе со многими другими вставками, отступлениями, объяснениями и аллюзиями такие комментарии помогают поддерживать ощущение, что странное и привычное перемешаны здесь между собой. Самые трезвые и разумные объяснения словно кружат вокруг какого–то таинственного центра. Сам Толкин познакомился с этой «смесью странного и привычного» в процессе долгих размышлений над литературными и филологическими загадками. Это объясняет, почему он придавал такое большое значение интонации и внутренней связности событий (120) .
120
Таких аллюзий слишком много, чтобы мы могли перечислить все. Можно, например, отметить, что стрелковое искусство толкиновских эльфов восходит к идиоме «эльфийский выстрел», что отношения эльфов с морем, а также то, что они пригласили Фродо с собой на корабль, приводит на память историю смерти Артура в изложении Лайамона (вустерширского поэта двенадцатого столетия, которого Толкин считал последним хранителем древнеанглийской традиции) — но только в этом изложении. Дары Галадриэли напоминают об английских и скандинавских семейных преданиях, таких как «Счастье Эденхолла» или, например, как изложенное в шестой главе второй части второго тома романа Сигрид Унсет «Кристин, дочь Лавранса» [511]. С одной стороны, «эльфийский» — эпитет, который во «Властелине Колец» лишь несколько раз употребляется по отношению к смертным, а с другой стороны, поэт Чосер смело приписывал его себе сам. А чем Толкин вообще не воспользовался, так это распространенным мотивом «эльфа–подкидыша». — Т. Ш.
Скажем сразу, что примерно ту же операцию Толкин проделал со словом dwarves(«гномы»). Это тоже древнее слово — достаточно сравнить его с древнеанглийским dweorh, древнескандинавским dvergr,древневерхненемецким twerg, готским *dvairgsи т. д. По–видимому, это слово в течение долгих периодов времени существовало бок о бок со словом «эльф», что вызывало целый ряд недоразумений — взять хотя бы деление эльфов на «светлых», «серых» и «темных». Толкин никогда не забывал об этой классификации и в конце концов отвел ей место в своем легендариуме, а точнее — в истории Эола [143] («Сильмариллион»). Что еще интереснее, самые разные источники порой намекают, что в принципе рядом с гномами люди жить могут, а вот с эльфами — никогда, хотя эта идея обычно бывает замутнена общей враждебностью людей ко всем чуждым расам. В хорошо известной сказке из коллекции братьев Гримм семеро гномов оказывают Белоснежке помощь. А вот в сказке «Белоснежка и алая роза» (тоже из коллекции братьев Гримм) гном — герой сказки — сочетает богатство с черной неблагодарностью. Гномы напрямую ассоциируются с золотом и рудничным делом — это видно, например, в окрестностях Гномьего Холма; часто встречается мотив расторгнутой сделки — взять хотя бы историю о том, как скандинавский бог Локи, хитро торгуясь на манер Порции из «Венецианского купца», так умело обошел гнома, с которым торговался, что в итоге не заплатил за свою голову, которую проиграл ему в споре, или о том, как Локи (опять Локи!) отобрал у гнома Андвари все его богатство, не исключая даже последнего рокового кольца, которое Андвари молил оставить ему [144] .
143
Эолом звался Темный Эльф (то есть эльф из числа тех, кто никогда не бывал в землях Бессмертных, не видел Истинного Света и эльфов, пришедших из бессмертного Амана, считал захватчиками), кузнец, который взял в плен случайно оказавшуюся возле его жилища Аредэль — дочь короля потаенного королевства Гондолин Тургона. Аредэль родила Эолу сына по имени Маэглин и, когда Маэглин достиг зрелости, убежала с ним к своему отцу. Эол пустился за ними в погоню и проник в Потаенное Королевство, где попытался убить Аредэль и был казнен за это. Сын его Маэглин был принят в королевстве с почетом, однако именно он послужил впоследствии причиной гибели Гондолина.
144
См: «Младшая Эдда» Снорри Стурлусона, раздел Sk'aldskatharm'al,35 и 39. — Т. Ш.
Считается, что «Младшая Эдда» была составлена в двадцатых годах тринадцатого века скальдом Снорри Стурлусоном. Снорри Стурлусон родился в 1179 г. на западе Исландии, принадлежал к известному по сагам роду Стурлунгов, занимал видное место в обществе. Получил известность как слагатель хвалебных песен в честь норвежских правителей, был автором саг, но его стихи не сохранились. Как истый норвежец того времени, принимал участие во всевозможных родовых распрях. Был убит в 1241 г. им же воспетым королем Хаконом в результате борьбы за власть между королем и герцогом Скули, покровителем Снорри Стурлусона. Считается самым известным человеком за всю историю Скандинавии. Слово «Эдда» означает «поэтическое искусство» (чему и посвящены третий и четвертый разделы книги). Здесь использован пер. О. А. Смирницкой под ред. М. И. Стеблин–Каменского. Л.: Наука, 1970, в данном случае с. 132.
Inter uos пето loquitur, nisi corde doloso — говорит гном в немецкой поэме XI столетия Ruodlieb.По тону эти слова враждебны, зато правдивы: «Никто из вас, людей, никогда не говорит от чистого сердца. Поэтому никто из вас долго не живет…» В «Хоббите» упоминаются, по разным поводам, и долголетие гномов, и их склонность вступать в споры по поводу выплаты долгов. Гномьи поселения под горой тоже традиционны. Великая древнескандинавская поэма о конце света — V lusp'a —ставит гномов в тесную связь с камнем: stynia dvergar fyr steindurom — «гномы стонут перед своими каменными дверями», говорится в ней. Снорри Стурлусон (которого можно назвать северным Лайамоном) [145] говорит, что гномы «вгрызаются в землю, как черви», а его исландские соотечественники с давних пор называют эхо dvergm'al — «гномьи речи». Родство между такими разведенными во времени и пространстве текстами, как «Младшая Эдда» Стурлусона (исландский язык, XIII столетие) и детские сказки братьев Гримм (немецкий язык, XIX столетие) в этом вопросе поистине удивительно и выражено так явно, что провоцирует на многие выводы. Толкин был не первым, кто это заметил, да и сами Гриммы говорили, что такие совпадения доказывают существование некого «первоначального единства», de s unpr"u nglichen Zusammenhangs [146] . Немецкое слово Zusammenhangбуквально означает «взаимосцепленность», «взаимозависимость». Толкин мыслил примерно в том же русле; ведь как ни посмотри, явления существуют сами по себе, вне зависимости от того, как их интерпретируют ученые.
145
Лайамон — средневековый английский поэт. Переложил на английский язык легенды о короле Артуре. В эпической поэме «Брут» пересказал стихами фантастическую «Историю Британии» Гальфрида Монмутского.
146
Предисловие к книге: J. и W. Grimm, Hausund Kindcrm"archen(третье издание, G"ottingen: Dieterischische Buchhandlung, 1849). P. xxviii. — Т. Ш.
Однако и в том, что касается эльфов, и в том, что касается гномов, важен еще один фактор, которому Толкин всегда придавал большое значение: это литературное искусство. Количество найденных и использованных им культурных соответствий было для него не так важно; по–видимому, наибольшее значение Толкин придавал отдельным поэмам, сказкам, фразам, образам, уделяя именно им больше всего внимания и используя их в качестве точек кристаллизации при описании целых рас и племен. Разумеется, пытаться идентифицировать, что именно легло в основу того или иного образа, было бы чистой спекуляцией, однако я лично предположил бы, что для толкиновского образа эльфов такой ключевой точкой стало описание королевской охоты в «Сэре Орфео», а для образа гномов — рассказ о Hjadningav'ig(Вечной Битве) из «Младшей Эдды» Снорри Стурлусона. Из этих двух текстов легко вывести, соответственно, две характерные черты двух племен, которые можно назвать основными: эльфы вечно ускользают от прямой встречи, гномы — мстительны.
Начнем с поэмы, которая несколько проще, — с «Вечной Битвы». Вот о чем в ней говорится: был некогда король по имени Хегни, и была у него дочь по имени Хильдр. Однажды, когда король отсутствовал, Хильдр была похищена королем–пиратом по имени Хетинн (по некоторым версиям, он соблазнил Хильдр игрой на арфе). Хегни пустился в погоню и нагнал беглецов на Оркнеях, на острове под названием Хой. Хильдр попыталась примирить стороны и предупредила отца, что Хетинн готов к сражению. Хегни «ответствовал дочери учтиво, но на мировую не пошел». Когда короли сблизились для сражения, Хетинн предпринял новую попытку помириться, более приемлемую и почтительную. Но Хегни отверг ее со словами: «Слишком поздно предложил ты мне мир, ибо я уже обнажил Даинслейф — меч, выкованный гномами. Меч этот, будучи вынут из ножен, не успокаивается, покуда не убьет кого–нибудь, а нанося удар, никогда не отклоняется в сторону, и если он кого–нибудь поцарапает, то эта рана не заживет уже никогда». Хетинна, истого викинга, эти слова нимало не устрашают. Он кричит в ответ, что, по его разумению, хорош любой меч, который верно служит своему владельцу, — и начинается битва. Она длится каждый день с утра до вечера, и каждый раз мужчины убивают друг друга, но каждую ночь Хильдр оживляет их с помощью своего колдовского искусства, и так будет продолжаться до конца света [147] . Хорошо видно, что эта история — о не знающей сомнений гордости, но этот смысл скрыт в подтексте, поскольку сами герои предельно лаконичны. Для Хегни лучше вступить в сражение, нежели дать противнику повод думать, будто Хегни можно купить. Предмет, в котором воплощены эти гордость и решимость, — меч Даинслейф, «наследие Дайна», клинок, выкованный гномами и не знающий жалости. Меч Тюрфинг из саги о Хейдреке (изданной Кристофером Толкином) практически не отличается от Даинслейфа — он выкован гномами, на нем лежит проклятие, он не знает жалости, становится причиной смертоубийства среди близких родственников и в итоге заслуживает горькой фразы: «…помнить о нем будут вечно; зол рок Норн». Складывается впечатление, что Толкин, создавая своих гномов, обратил внимание именно на эти черты, наделил ими своих героев и развил их. Торину и его компании из «Хоббита» известны и жадность, и жажда мести. В центре рассказываемой во «Властелине Колец» истории гномов (Приложение А) стоит долгое и многоболезненное повествование о том, как истово Траин мстил за Трора [148] , а сам Дайн Железная Пята воплощает собой в толкиновском Средьземелье квинтэссенцию несгибаемого, честного, исполненного горечи и в целом какого–то злосчастного гномьего характера [149] . Не будет преувеличением сказать, что, по всей вероятности, необходимое для создания гномов «вдохновение» (если противопоставить его более трудоемкому элементу «вымысла») Толкин черпал напрямую от Снорри Стурлусона, из «Вечной Битвы», истории о «Даинслейфе, выкованном гномами». Как сказал бы сам Толкин, это была отправная точка воображения, или «точка возгорания», — нечто такое, чего, раз увидев или прочитав, уже не забывают.
147
«Младшая Эдда», «Язык поэзии», пер. О. А. Смирницкой под ред. М. И. Стеблин–Каменского. Л.: Наука, 1970, с. 155–156.
148
Трор — король гномьего Королевства–под–Горой, погибший в копях Мории от руки орка Азога. Сын Трора Траин, надеясь отомстить за отца, собрал большое гномье войско и объявил оркам войну. В этой войне пала большая часть гномов, но им все же удалось одержать победу.
149
Дайн Железная Пята, родич Трора, — король гномов из Железных Гор. Еще юношей (по гномьим понятиям) он, мстя за своего отца Наина и за Трора, убивает орка Азога. Затем (по хронологии Средьземелья) он появляется в «Хоббите», поначалу как союзник вступившего в конфликт с эльфами и людьми Торина Дубощита, и, по словам Т. Ш.,«ведет переговоры с Бардом, опираясь на букву ториновской торговли с последним», то есть не идет на компромиссы и готов к самым жестким мерам по отношению к оппонентам, не желая разбираться в ситуации или менять ее, поскольку это нанесло бы ущерб гномьей гордости. Во «Властелине Колец» мы встречаемся с ним, когда к гномам является посланник Саурона; здесь Дайн демонстрирует категорическую неуступчивость, самостоятельность и неподкупность. Умирает он в бою со слугами Саурона, уже глубоким стариком.
Что касается эльфов, то здесь для Толкина точкой возгорания послужили два–три десятка строчек из средневековой поэмы «Сэр Орфео», которая и сама по себе являет прекрасный образец алхимии искусства. В основе поэмы лежит обычная классическая история Орфея и Эвридики, но поэт XIV столетия (или какой–то его забытый предшественник) радикально изменил ее сразу в двух планах: во–первых, страна мертвых превратилась в страну эльфов, откуда является эльфийский король, чтобы похитить Даму Хейродис; во–вторых, Сэр Орфео, в отличие от своего классического прообраза, успешно завершает миссию и вызволяет жену, побеждая эльфийского короля с помощью таких сил, как музыка и законы чести. Самое знаменитое и самое оригинальное место в поэме — это сцена, где Орфео подобно безумцу скитается в лесах, надеясь отыскать жену, и при этом то и дело встречает эльфов, но никак не может понять — галлюцинации это, призраки или реальные существа, находящиеся по ту сторону некоего призрачного барьера, за который Орфео проникнуть не может. Дословно эти строчки переводятся так: