Дорога в Средьземелье
Шрифт:
«Неплохо бы помнить, — пишет он, — что наш внутренний отклик на вызов, который бросает нам новая литература с ее суггестивным языком, во многом необъясним. Всякий раз, характеризуя какую–нибудь новую и непривычную вещь, которая не имела счастья задеть нас за живое, мы не стесняемся утверждать, что это–де «белиберда» или «бессмыслица». И все же если кто–нибудь станет утверждать, что его эта вещь взволновала и что он извлек из ее чтения удовольствие или пользу, мы будем обязаны поверить ему на слово» [1] .
1
Edmund Wilson. Axel's Castle(New York and London: Scribner's, 1931). P. 245. — Т. Ш.
Нельзя не признать: правило хорошее. Но к тому времени, как господин Уилсон добрался до «Властелина Колец», он, по–видимому, успел об этом правиле позабыть. А может быть, в процитированном отрывке «мы» просто следует везде заменить на «вы», и все встанет на свои места?
Похожую игру с местоимениями устраивает в книге «Современная фантастика» критик К. Н. Манлав (1975). Эта книга развивает ту мысль, что из всех произведений современной фантастики верными «первоначальной идее» остались только те, кто, солидаризуясь с критическими замечаниями Эдмунда Уилсона, находятся как минимум в оппозиции к популярности Толкина — популярности, которая в 1975 году, конечно же, весьма заметно возросла по сравнению с 1956 годом. Манлав полагает также, что «вся эта суета» вокруг Толкина, возможно, не более чем общенациональное британское заблуждение, хотя ему лично приятнее было бы обвинить Соединенные Штаты и «вечное американское томление по корням». Может быть, однако, дело только в большом объеме толкиновской книги и ни в чем другом?
«Без сомнения, — пишет Манлав, — количество страниц, которое приходится перевернуть читателю, уже само по себе может сделать повествование увлекательным. Когда встречаешься с великой книгой вроде эпоса Мэлори, возникает почти уверенность, что в объеме–то вся и суть. Но книга Толкина — совсем другое дело, ведь ей так и не удалось особенно увлечь нас» [2] .
Кто именно скрывается под этим «нас»? Читатели «Современной фантастики»? Читатели «Властелина Колец»? Разумного ответа на этот вопрос в природе не существует. Эта критика кичится своей эрудицией, но, как и в случае с Тойнби, Уилсоном и анонимным обозревателем литературного приложения к «Таймс», строит свои аргументы на голом отрицании. Читателям не понравится «Властелин Колец», читателям не нравится «Властелин Колец», «Властелин Колец» им уже разонравился. И дело с концом.
2
C. N. Manlove. Modern Fantasy: Five Studies(Cambridge: C. N. Manlove Cambridge University Press, 1975). P. 206. — Т. Ш.
Я думаю, что эссе Манлава не только раздосадовало бы Толкина, но и, на некий извращенный манер, позабавило бы его. Ему и раньше приходилось сталкиваться с подобной критикой. По сути, именно она предоставила ему основной материал для лекции, прочитанной им в 1936 году в Британской академии и поддразнивающе озаглавленной «Беовульф: чудовища и критики». В этой лекции шла речь о критиках «Беовульфа» (10) . Интересно, что критики говорили об этой древнеанглийской поэме примерно то же самое, что и критики «Властелина Колец» о книге Толкина: «Беовульф» — де «не работает», эта вещь «изначально неумна», и «нас она никогда не увлекала». «Правильный и трезвый вкус, — писал Толкин, — может отказаться признавать, что МЫ (о, это гордое «МЫ», долженствующее объять собою всех наших современников–интеллектуалов!) способны хоть сколько–нибудь интересоваться великанами и драконами. Как же озадачен бывает этот «трезвый вкус», когда заметит, что получает огромное удовольствие от чтения поэмы, повествующей именно об этих вышедших из моды созданиях!» (11) В 1936 году Толкин еще не мог знать, как легко и быстро расправляется «правильный и трезвый вкус» с этой своей «озадаченностью» (а заодно и с «удовольствием»). Остальное в равной мере можно отнести и к откликам критики на толкиновского «Властелина Колец». Вне сомнений, Толкин счел бы за своего рода честь то, что он, как и автор «Беовульфа», вынудил критиков искать убежища в «потраченном молью и безнадежном «МЫ».
10
«Беовульф» — древнеанглийская эпическая поэма; дошла до нашего времени в единственной рукописи, датируемой X в. Впервые издана в 1815 г. — Пер.
11
ЧиК. С. 257.
На этом, однако, сходство критических замечаний по поводу «Беовульфа» и «Властелина Колец» не заканчивается. Если приглядеться к тому, что пишет Толкин в адрес критиков «Беовульфа», можно заметить, что более всего он порицал характерную для этих людей «моноглотию» — «одноязыкость». У него создалось впечатление, что критики способны читать только на одном языке. Возможно, некоторые из них знали немного по–французски или умели говорить еще на каком–нибудь современном языке, но читать древние, в данном случае древнеанглийские тексты, причем хотя бы с малой толикой дисциплинированной языковедческой интуиции, которая для этого необходима, они были совершенно не способны. Такие критики всегда полагаются на переводы и краткие пересказы, а отдельным словам никакого внимания не уделяют. «Наш век — век критики, тушенной в собственном соку, и литературных мнений, вскормленных на чужой жвачке», — писал Толкин в 1940 году в апологетическом предисловии к переводу «Беовульфа», который (перевод), как он надеялся, будет использоваться только в качестве шпаргалки, поскольку «при выделке дешевых заменителей настоящей еды переводы используются, к сожалению, чересчур часто». (12) Правда, к «Властелину Колец» эти слова вряд ли применимы — все–таки эта книга написана в основном на современном английском. А может быть, все же применимы? Насколько внимательно относятся критики к отдельным словам? — гадал, должно быть, Толкин, листая критические обозрения. А может быть, критики просто пробегают книгу глазами, вычленяют сюжет и на этом успокаиваются?
12
Пред. С. х
Раздражение Толкина нашло выход в предисловии ко второму изданию «Властелина Колец», написанном в 1966 году. Здесь он довольно желчно комментирует:
«Некоторые из читателей — или, по крайней мере, обозревателей — нашли мою книгу скучной, нелепой, а то и убогой; но я не имею права жаловаться, поскольку придерживаюсь точно такого же мнения и о том, что выходит из–под пера самих этих обозревателей, и вообще о той литературе, которую они, по–видимому, предпочитают».
Возможно, мои слова, особенно если подойти к ним строго, несправедливы. Все обозреватели, с которыми мне доводилось встречаться лично, книгу, по всей видимости, все–таки прочитали, причем прочитали добросовестно, от первой страницы и до последней, и вынесли из этой процедуры вполне обычное для первого чтения количество непониманий. Удивительно, однако, что Эдмунд Уилсон, заявлявший, будто прочитал книгу не только глазами, но еще потом и вслух, своей семилетнем дочери, ухитрился тем не менее неправильно написать имя одного из главных героев: Gandalphвместо Gandalf(Гэндальф). Эдвин Муир из «Обзервера» предпочел вариант Gandolf.Эти ошибки могут показаться незначительными, но Толкин смотрел на дело иначе. Он знал, что в английском языке буквосочетание phслужит признаком «научности». «Научное» написание спорадически проникало в английский язык из латыни начиная примерно с четырнадцатого столетия и встречается в основном в словах греческого происхождения, таких как physics (13) или philosophy (14) .В исконно английских словах, таких как foot (15) или fire (16) это буквосочетание не используется. Лингвистические законы Средьземелья во многом сходны (см. Приложения Д и Е к «Властелину Колец» — сообщаю для тех, кто прочел и не заметил), поэтому совершенно очевидно, что имя Гэндальф принадлежит скорее ко второму («исконному») ряду, нежели к первому («ряду заимствованных научных терминов»). Соответственно, написание Gandalphдолжно было, в глазах Толкина, выглядеть столь же напыщенно, как если бы кто–нибудь вздумал написать через phкакое–нибудь обыденное английское слово вроде fat (17) (как phat),или fool (18) (как phool),или, если уж на то пошло, elf(как elph)и dwarf (19) (как dwarph) (20) .Толкин вряд ли мог постичь, что должно было происходить у человека в голове, чтобы эти вариации в написании казались ему ничего не значащими или не стоящими внимания. Что касается написания Gandolf,то это явное влияние итальянского. Имя Gandolfнесколько раз повторяется, например, в стихотворении Браунинга «Епископ заказывает себе надгробный камень» (21) . Однако по отношению к произведению, автор которого нарочно старался избежать латинизмов, такая ошибка выглядит чудовищно неуместной.
13
Физика ( англ.).
14
Философия (англ.).
15
Ступня ( англ.).
16
Огонь ( англ.).
17
Жир ( англ.).
18
Дурак ( англ.).
19
Гном ( англ.).
20
Отдаленная аналогия на отечественном материале: правила старой орфографии указывали, что в определенных русских словах греческого происхождения звук «и» должен обозначаться буквой «ижица» (v), например «тvпография», «vпостась». Если бы кто–нибудь вздумал писать через «ижицу» обыкновенные обиходные слова типа «свинья» или «вишня» («свvнья», «вvшня»), эффект, естественно, получился бы комический. — Пер.
21
Действие стихотворения происходит в Риме. — Пер.
Между толкиновским видением мира и той точкой зрения, которой написание Gandalphничем не отличается от написания Gandalf,компромисс невозможен. Наверное, именно поэтому «Властелин Колец» (и, в меньшей степени, другие сочинения Толкина) провоцирует столь многих литературных критиков отводить глаза, путаться в написании имен, толковать о вещах, которых во «Властелине Колец» в помине нет, и закрывать глаза на наиболее очевидные удачи толкиновской прозы. Толкин полагал, что эта инстинктивная антипатия ведет свое происхождение с древних времен. Люди, которые терпеть не могли его книг, в равной степени не переносили также «Беовульфа», «Перл» [3] , Чосера [4] , «Сэра Гавэйна и Зеленого Рыцаря» [5] и «Сэра Орфео» [6] . В течение тысячелетий пытались эти люди навязать свои взгляды мятежной череде авторов, которые, к счастью, не обращали на них никакого внимания. В отливающем сталью предисловии к изданию поэмы «Сэр Гавэйн и Зеленый Рыцарь» (слово «критика» здесь намеренно не упоминается) Толкин и его коллега Э. В. Гордон заявляют, что их цель — помочь читателю воспринять поэму «насколько возможно, в том духе и под тем углом, как того предположительно желал бы автор» (22) . Проделать такую операцию с Толкином было бы проще, поскольку он куда в большей степени наш современник, нежели автор «Сэра Гавэйна и Зеленого Рыцаря»; с другой стороны, ум у Толкина был тонким как ни у кого, и иной раз Толкин вполне мог сознательно слукавить. Хотя, применяя к творчеству Толкина критерии «правильного и трезвого вкуса», критерии тех «высших литературных притязаний», которые некто Энтони Берджес надменно противопоставил «аллегориям с участием животных или фей» (23) , мы ничего не добьемся. Это приведет только к заключению, что говорить тут нечего, да и не о чем. Однако существует что–то, что сделало Толкина непохожим на других, что дало ему власть так явно провоцировать эти два тесно связанных между собой феномена — общественное признание и гнев критиков.
3
Аллитеративная средневековая поэма четырнадцатого столетия. Имя автора неизвестно, но, по–видимому, его же перу принадлежат поэмы «Сэр Гавэйн и Зеленый Рыцарь» и «Сэр Орфео». Толкин начал переводить эту поэму еще в 1920–е гг., привлеченный ее необыкновенно сложной структурой. Перевод был закончен в 1926 г., но Толкин не предпринимал попыток издать его. В 1940–е гг. он получил предложение осуществить издание, но проект осуществлен не был, поскольку Толкин так и не написал требовавшегося предисловия. Толкиновский перевод этой поэмы увидел свет только после смерти Толкина, в 1975 г., вместе с его же переводами двух других поэм этого автора (см. прим. [5] и [6] к этой гл.).
Перл — имя дочери рассказчика, умершей, когда ей не было еще и двух лет. Безутешному отцу, тоскующему на могиле дочери, является видение: он стоит на берегу некой реки, на противоположном берегу которой он видит свою дочь. Но Перл выросла, стала суровой и рассудительной и уверяет отца, что тому не о чем горевать, ведь она в раю — Христос спас ее. Более того, печалиться о ней — грех. Но для отца это слабое утешение — ведь он еще живет на земле, и здесь драгоценный «перл» для него потерян.
4
Джеффри Чосер (1340(?)–1400). Величайший английский поэт предренессансной эпохи. Его называют «отцом английской поэзии». Автор книг «Книга герцогини» (1389), «Троил и Хризеида» (1385), «Кентерберийские рассказы» (1387–1840). Толкин написал о нем работу «Чосер как филолог: "Рассказ мажордома"», где проанализировал использованные в этой главе «Кентерберийских рассказов» диалекты среднеанглийского языка четырнадцатого столетия.
5
Средневековая поэма, которая, как считается, принадлежит перу того же автора, что и «Перл». В 1925 г. Толкин вместе со своим коллегой Э. В. Гордоном издал эту поэму с подробным словарем и комментариями. Толкин готовил текст и составлял словарь, Гордон отвечал за большую часть комментариев. Эта работа была выполнена на таком высоком уровне, что многие считали ее в то время верным залогом грядущих головокружительных научных успехов Толкина. Смерть Гордона в 1938 г. помешала Толкину осуществить задуманное в соавторстве с ним издание других поэм — «Перла», «Скитальца» и «Морестранника».
По–видимому, Толкин начал переводить «Сэра Гавэйна» в 1930–е г. и закончил в начале 1950–х. В 1953 г. по поэме сделали радиопостановку. Толкин написал к ней вступительное и заключительное слово. Но издан перевод не был, по той же причине, что и перевод «Перла»: Толкин так и не собрался написать к ней необходимое предисловие. В 1975 г., после смерти Толкина, перевод был издан вместе с переводом «Перла» и «Сэра Орфео».
Во время празднования Рождества в замке короля Артура появляется страшный зеленый великан на зеленой лошади. Великан бросает рыцарям вызов: кто дерзнет отрубить мне голову, с тем что я потом возвращу удар? Принимает вызов только не имеющий покуда рыцарского звания Гавэйн, поскольку никому не хочется отрубать безумному великану голову. Но Зеленый Рыцарь оскорбляет собравшихся, называет их трусами, и Гавэйн берется защитить честь Артурова двора. И что же? — великан спокойно поднимает свою голову с земли и уезжает, назначив Гавэйну срок встречи. Гавэйн, твердо держа слово, отправляется на трудные поиски таинственного великана и по дороге, уже невдалеке от жилища Зеленого Рыцаря, проводит три дня и три ночи в гостеприимном замке некого неизвестного ему ранее благородного господина. Тот ставит Гавэйну условие: если кто–нибудь что–нибудь ему в его замке подарит, Гавэйн должен будет показать этот подарок хозяину. Каждый день хозяин уезжает на охоту, и каждый день жена его пытается соблазнить Гавэйна и преподносит ему подарки с просьбой ничего не говорить о них мужу. Но Гавэйн стойко выдерживает испытание — до тех пор, пока ему не предложили волшебный пояс, который, по словам дамы, делает человека неуязвимым для меча и топора. Здесь Гавэйн, которому Зеленый Рыцарь должен на днях отрубить голову, не выдерживает, принимает пояс и утаивает это от хозяина. На следующий день Гавэйн отправляется к жилищу великана и, уповая на волшебный пояс, подставляет шею под топор. Зеленый Рыцарь дважды замахивается, но не наносит удара, и только на третий раз лезвие слегка царапает шею Гавэйна. И вдруг, на глазах Гавэйна, страшный зеленый великан превращается в давешнего владельца замка. Если бы ты устоял и в последний раз, говорит он ему, топор тебя не поцарапал бы! Зеленый Рыцарь велит устыженному Гавэйну вечно носить на своем щите злополучный пояс, чтобы тот помнил о нарушенном слове и никогда не возгордился бы своей мнимой безупречностью. С тем и возвращается Гавэйн к Артуру, где его вскоре посвящают в рыцари.
6
Средневековая поэма, в которой на древнеанглийский лад переосмыслен миф об Орфее и Эвридике. Но в «Сэре Орфео» Эвридику (даму Эвродис) похищает не смерть, а жестокий эльфийский король, и Сэр Орфео вынужден вызволять свою супругу не из Аида, а из некого «параллельного мира», где обитают эльфы. Толкиновский перевод этой поэмы был опубликован вместе с переводами «Сэра Гавэйна и Зеленого Рыцаря» и «Перла» в 1975 г.
22
Сэр Гавэйн. С. v.
23
Обзервер. 1978. 26 ноября.
ЧТО ТАКОЕ ФИЛОЛОГИЯ?
Чем бы ни объяснять эту таинственную способность книг Толкина вызывать у одних гнев, а у других восхищение, какая–то связь с его основной работой, разумеется, в этом присутствует. Большую часть своей активной жизни Толкин преподавал древнеанглийский, среднеанглийский и историю английского языка. При этом ему постоянно приходилось сражаться с преподавателями английской литературы — борьба шла за время, деньги, студентов и в основном не приносила никаких плодов: как бы ни преуспевал в ней сам Толкин, и он, и его предметы все равно с течением времени все дальше отходили на периферию. Судя по всему, Толкин был довольно злопамятен, как, впрочем, и все смертные. В малых произведениях это часто выходит на поверхность. В антологии «Песни для филологов», составленной им совместно с Э. В. Гордоном и позже (в 1936 г.) изданной частным образом, содержится по меньшей мере два стихотворения с нападками на преподавателей литературы. Одно из этих стихотворений — «Два маленьких заговора» — имеет подзаголовок «Лит. и яз.». Ничего хуже Толкин за всю свою жизнь не написал. Это настолько слабое стихотворение, что невольно хочется думать (или надеяться), что на полпути между поэтом и пишущей машинкой стряслось что–то катастрофическое, из–за чего текст кардинально изменился. Между прочим, с самого начала своей профессиональной карьеры Толкин не был способен употреблять слово «литература» иначе нежели в кавычках: таким образом он демонстрировал свое несерьезное отношение к этому предмету. Например, его знаменитая статья о древних текстах Апсreпе Wisseи Hali Metdhad (24) ,опубликованная в 1929 году, открывается следующим замечанием:
24
Буква d используется в древнеанглийских, среднеанглийских и древнеислаидсхих цитатах на всем протяжении данной книги. Как и другая руническая буква, дожившая почти до современной эпохи, — th — она обозначает тот же звук, что и буквосочетание th. Metdhad = Meith–had = Maid(en)hood(девственность), так что это название переводится как «Святая девственность». — Пер.
«Апсrепе Wisseуже породил целую «литературу», и, очень возможно, я не скажу об этом трактате ничего нового и не пролью на него никакого нового света с точки зрения тех трудолюбивых или досужих читателей, которые следят за этой «литературой». Я лично не следил» (25) .
В начале лекции о «Беовульфе» (1936) и в предисловии к «Сэру Гавэйну и Зеленому Рыцарю» (1925) звучат вариации на ту же тему. Разумеется, эта повторяющаяся шутка на чем–то да основана; по крайней мере, Толкин возвращается к ней вполне сознательно. Это основание легко отыскать, прибегнув к Оксфордскому словарю английского языка (в дальнейшем ОСА. — Пер),в составлении которого в молодости принимал участие и сам Толкин. Из ОСА видно, что значение, которое Толкин здесь придает слову «литература», принято авторами словаря во внимание и зафиксировано в соответствующей словарной статье под № 3b: это «корпус книг, статей и иных текстов, посвященных определенному предмету». Однако почему Толкину непременно надо было использовать именно это значение, в то время как в ОСА есть еще и другое определение, под № 3a, не такое расплывчатое и гораздо более адекватное, а именно: «Литература» — это «литературная продукция в целом… или, в более строгом смысле, произведения, которые претендуют на некоторое значение в области прекрасного благодаря определенной форме или благодаря создаваемому ими определенному эмоциональному эффекту». Толкина задели за живое иллюстрирующие это значение примеры, которые формируют смысловое ядро словарного определения. Шестой из этих примеров гласит: «В полной своей славе литература явилась в Англии благодаря Эдмунду Спенсеру», т. е. в 1579 году. Поначалу можно не заметить, что эта фраза дышит поистине убийственной иронией. Но если отнестись к определению ОСА серьезно, то можно поспорить с ним сразу по нескольким пунктам. Во–первых, следует ли называть «литературой» — как в определении № 3b — бессмысленное нагромождение книг о «Беовульфе», Ancrene Wisseили «Сэре Гавэйне и Зеленом Рыцаре»? И во–вторых, почему сами эти произведения, достаточно оригинальные и творческие, но созданные задолго до 1579 года, «литературой» не считаются? Естественно, никому не пришло бы в голову обсуждать эту проблему обстоятельно и всерьез. Тем не менее Толкин полагал, что возникающая здесь семантическая путаница не так уж и случайна. Может быть, ОСА нельзя считать зерцалом истины, но по крайней мере господствующие в ученых кругах мнения он выражает сполна. Как это характерно для Толкина: обратив внимание на путаницу и неразбериху, порождаемые определениями ОСА, он использовал одно из определяемых понятий, чтобы отомстить за другое: «литературе» как «книге о книгах», мертвой латинской букве, он противопоставил древний английский «дух».
25
AW Р. 104.
Прежде всего это увлечение игрой со словами говорит о том, что туманы академической политики не заслоняли от Толкина простого факта: все споры о «языке» и «литературе» с самого начала непоправимо отравлены неточностью этих терминов. В тех случаях, когда Толкину удавалось остаться беспристрастным, он соглашался с тем, что «яз.», в качестве военного клича, звучит так же неуклюже, как и «лит.». В своем манифесте 1930 года (он называется «Оксфордская школа английского языка») он предположил даже, что эти термины следовало бы заменить на какие–то другие и называть их, скажем, «А» и «Б». В манифесте недвусмысленно заявляется, что и «лингвистический», и «литературный» подходы слишком узки, чтобы с их помощью можно было бы адекватно исследовать подлежащие научному анализу произведения искусства. Поэтому существующие термины по отдельности не слишком–то пригодны для продуктивной работы с этими произведениями, особенно древними. Дальше — больше: не следует «приручать» эти термины и искать компромисса между ними (большинство кафедр англистики не идут далее подобного компромисса) — надо попытаться обрести некоторую третью точку отсчета, откуда и «лит.», и «яз.» представали бы в наиболее выгодном освещении. Это третье измерение существует и носит имя филологии. Именно изнутри этого измерения приучил себя Толкин смотреть на мир, и, находясь в нем, писал он свои произведения. Филология — единственный подходящий проводник по Средьземелью, и можно предположить, что такого проводника одобрил бы и сам творец Средьземелья. Не вина Толкина, что в течение более чем ста последних лет «филология» и как термин, и как дисциплина все больше забредала в чащу даже еще более непроходимую, нежели «английское литературоведение».