Чтение онлайн

Было созвано общее собрание. Я произнес горячую речь. Все согласились со мной, что игру эту надо немедленно изгнать из нашего дома. Сергей Стеклов предложил все имеющиеся запасы пуговиц тут же, не сходя с места, ссыпать в одну кучу. После некоторой заминки со вздохом выложил на стол горсть разнокалиберных пуговиц Петя Кизимов. Чуть погодя его примеру последовал Вася Лобов, потом Коршунов. Но я головой мог поручиться, что у каждого по нескольку пуговиц оставлено "на развод".

Почти все пострадавшие отыскали в пуговичной куче свои пуговицы и тотчас стали пришивать их к своим штанам и рубашкам.

И все-таки игра продолжалась - в этом не было никакого сомнения, - но теперь уже "втихую", тайно.

Петька громко выражал готовность "провалиться на этом самом месте" в доказательство того, что он о пуговицах и думать позабыл. Павлуша клялся в том же. Им я, пожалуй, верил. Но Лобов прятал от меня глаза, и я подозревал, что пуговичная лихорадка еще не оставила его.

И вот... пострадал плащ Алексея Александровича.

Я не знал, куда деваться от позора. Зимин старался как мог смягчить положение и только приговаривал:

–  Ничего, ничего... Вот жена, правда, рассердится, она на днях только пришила новые... Ну, да не беда!

Он и слышать не хотел ни о каких расследованиях ("потом, потом выясните") и уехал, запахнув плащ поплотнее и кое-как придерживая его локтем.

Проводив Зимина, я мрачнее тучи прошагал в столовую, где завтракали ребята, и, кратко изложив суть-дела, спросил:

–  Кто?

Конечно, все молчали.

–  Кизимов, ты?

Петька вскочил, как ошпаренный:

–  Семен Афанасьевич! Да чтоб мне провалиться!!

–  Стеклов?

–  Что вы, Семен Афанасьевич! - Павлуша выразительно и с достоинством, совсем как старший брат, пожимает плечами.

Называю одного за другим еще нескольких "пуговичников". Все с негодованием уверяют, что непричастны к этому темному делу.

–  Лобов! - говорю я.

Лобов встает такой красный, что в этом румянце исчезли все его веснушки.

–  Поди сюда.

Он подходит. Ноги у него заплетаются.

–  Выверни карманы.

Он стоит неподвижно - малорослое изваяние с красным и жалким лицом.

–  Выверни карманы, - повторяю я.

Он медленно погружает руку в карман и вытаскивает горсть серых блестящих пуговиц - тех самых...

–  Приехал к нам наш гость, Алексей Александрович, - говорю я, глядя на белобрысую макушку и багровые уши - больше мне ничего не видно, так низко опустил Лобов свою повинную голову, - он о нас заботится, думает, а мы его так угостили! Хорошо, нечего сказать! Ты давая честное слово не играть в пуговицы?

В минуты волнения Вася Лобов забывает все уроки Екатерины Ивановны и сильнее обычного шепелявит и путает согласные. И сейчас я с трудом разбираю, скорее догадываюсь, когда он отвечает почти шепотом:

–  Давал...

–  Значит, для тебя честное слово - это так, ничего? Раз плюнуть. Так, выходит?

Он молчит, не поднимая головы.

–  Ну, спасибо тебе, Лобов!

Сознаюсь: больше всего мне хотелось взять ножницы и срезать все пуговицы с его одежды, в том числе и те, на которых держались его штаны. Но я не сделал этого. Я представил себе, как он побежит, поддерживая спадающие штаны, увидел злорадную усмешку Репина, услышал хохот Глебова... И почувствовал: нельзя. Злосчастная буханка многому меня научила.

–  Как мы с ним поступим? - спросил я ребят.

Молчание. Неясный гул голосов. Снова молчание.

–  Поставить на месяц на самую грязную работу! - разобрал я.

Но разве Лобов перестанет играть в пуговицы, если ему придется вне очереди мыть уборную?

Я поговорил с Лобовым по душам, он снова поклялся мне, что о пуговицах забудет.

Но кто-то мешал нам упорно, настойчиво, изобретательно - и не прямо, а через подставных лиц. Злополучный Вася Лобов, несомненно, продолжал играть и, несомненно, не по своей воле. Был это характер мягкий, податливый, и притом мальчишка был привязан к своему командиру Стеклову и, конечно, не хотел его подводить. Но я знал: он играет. Знал потому, что он не смотрел в глаза, сворачивал с дороги, встречаясь со мной. Я видел: вот не хватает пуговицы у ворота. Вот уже и средней пуговицы на рубашке нет, нету на правом кармане, завтра не будет и на левом.

–  Сергей, - говорю я так, словно и думать забыл о пуговичной лихорадке, - что это за безобразие, почему у Лобова такой неаккуратный вид? Где у него пуговицы?

–  Говорит, потерял.

–  Зайди ко мне после обеда.

После обеда Стеклов заходит в кабинет и говорит мне то, что я и сам превосходно понимаю:

–  Семен Афанасьевич, так ведь это Репин его изводит. Я вам верно говорю. У меня уж с ним был разговор, да он как отвечает? Он такую привычку имеет: "Не пойман - не вор".

Однако случилось так, что мой невидимый противник просчитался и неожиданно для себя помог мне.

В один прекрасный день на поверке я увидел, что Лобов стоит в какой-то странной позе, накрепко прижав руки к бокам и боясь пошевельнуться. Так же странно, неловко он двинулся в столовую - он не шагал, а семенил. И тут меня осенило: да ведь он проиграл последние свои пуговицы, с него штаны спадают!

Зайдя из столовой к себе, я застал там Васю.

–  Галина Константиновна! - говорил он умоляюще. - Вы мне дайте две пуговицы. Я сам пришью, вы только дайте!

Галя открыла было рабочую шкатулку.

–  Постой! - сказал я. - Пускай Лобов отыщет свои пуговицы. Они у него есть, пускай поищет хорошенько.

Что долго рассказывать - он оставался в таком виде до самого вечера. Сперва он ходил, поддерживая штаны руками; потом, работая в мастерской, подвязал их каким-то обрывком веревки, но они то и дело сползали. Вася уже никого ни о чем не смел просить и так глубоко погрузился в пучину отчаяния, что виднелась одна только макушка.

За ужином встал с места Сергей Стеклов:

–  Семен Афанасьевич! Всем отрядом ваш просим: разрешите пришить Лобову пуговицы. Он больше не будет!

–  Ручаетесь?

–  Ручаемся.

Антон Семенович в таких случаях спрашивал: "Чем вы ручаетесь?" Спросил и я:

–  Чем ручаетесь?

–  Головой! - последовал неожиданный ответ.

И я этим ответом удовлетворился, хотя, по правде сказать, ручательство было очень неопределенное.

14. "ОХ, УЖ ЭТОТ ГЛЕБОВ!"

В те первые дни я был как человек, который учится грамоте. Вот непонятные крючки и закорючки превратились в буквы, потом слились в слоги, в слова - и немая страница заговорила, наполнилась живым и доступным смыслом: ты научился читать.