Чтение онлайн

Не то, чтобы Иван Головатов был большим специалистом по Богу, чем остальные мои знакомые, просто, когда все, кому не лень и кому лень – тоже, рассуждали о Всевышнем по любому поводу, он молчал. А молчащему, как правило, есть, что сказать…

…Но Гале я рассказал не о Боге, а о себе:

– Я просто спас нашу с Петром дружбу.

– Почему? – Галя вновь надела очки, и опять смотрела на меня сквозь бездиоптриотические стекла.

– Потому, что нужно уметь защищать близких тебе людей от своего прошлого…

…Наш разговор получился довольно неожиданным для меня.

Во всяком случае, я взглянул на свою бывшую жену по-другому, понял, почему мой друг Петр Габбеличев чувствует себя хорошо, общаясь с Галкиной, которую мы все считали беспробудной дурой.

А ее последние слова подтвердили, смутно родившееся у меня предположение о том, что, за то время пока я жил с Галей и пока не жил – я ничего в ней не понял:

– Ну что же – жизнь нужно прожить так, чтобы в конце жизни, твои поступки казались тебе такими же правильными, как и в то время, когда ты их совершал.

Уже у дверей я услышал слова бывшей своей Гали:

– Знаешь, почему мы разошлись?

– Почему? – довольно глупо переспросил я. Словно, для того, чтобы разойтись нужно больше причин, чем для того, чтобы не расходиться.

– Гриша, ты очень хороший человек, и всегда поступаешь правильно.

Но, ты не совершил ни одного безрассудного поступка.

Ты ни разу не поступил как сумасшедший.

– То, что я на тебе женился – разумеется, не в счет?..

Не знаю, есть ли в каждой фантазии доля истины, но в каждой правде, часть фантазии есть обязательно…

«…Всю зиму я работал очень мало.

Не потому, что не было идей.

Просто работа у меня такая, что требует покоя для моей бессмертной души, а не смятения этой самой непонятной и частоупоминаемой субстанции.

О которой одни говорят, что она точно есть, а другие, что ее точно нет.

И это не научный спор, и, даже, не теологический.

Это спор желаний.

Желаний обременять свое тело, и желаний не обременять.

Для бессмертия души у нас много слов.

Слов.

Не удивительно, что и те, кто верит в существование души, и кто, нет – используют это словесное многообразие, как неопровержимый аргумент в свою пользу.

Но иногда, так хочется свести все к простому разуму.

Да что-то не всегда получается.

И как-то, постепенно, я привык к тому, что, просыпаясь, я первым делом думал о том, как дела у Олеси, и, засыпая, думал о ней тоже.

Почему?

Если бы любой из нас отошел в сторону, то после того, как много мы уже сделали для посторонней нам девушки, никто не осудил бы нас.

Да и сами себя, мы бы не осудили…

…Обо всем этом я думал, возвращаясь из больницы, стоя в очереди на автолайн на площади у Киевского вокзала. Очередь была не большой и не шумной, и в ней не оказалось ни одного знакомого человека – так, что я спокойно мог не обращать ни на кого внимания, рассчитывая, на то, что никто не обратит внимания на меня.

Автолайны, возящие пассажиров в наше Примосковье, это большие светлые полу-атобусы вмещающие кучу народа.

И того хвостика очереди, с которым я стоял на остановке, не хватило для того, чтобы заполнить салон. В таких случаях, шофер не отправляется сразу, а дожидается тех пор, пока народу не соберется достаточно много, чтобы рейс окупился.

Днем, когда желающих поехать не много, такое ожидание может продлиться минут двадцать.

Почти столько же, сколько занимает дорога до нашего райцентра.

В принципе, это создает некоторое неудобство, но когда мои дети аргументируют свои редкие приезды ко мне тем, что до меня трудно добираться из-за пробок на дорогах, приходиться отвечать:

– Конечно, на нашей дороге много машин. Потому, что ваша Москва даже не райцентр.

– Москва – цельный субъект федерации, – почему-то вяло дискутируют мои дети.

Я выбрал себе место возле задней двери и приготовился вздремнуть до тех пор, пока народ не соберется. Во время движения, я никогда не сплю, потому, что, однажды задремав, проехал не только свою остановку, но и всю петлю по нашему городу, и проснулся, когда машина вновь подъезжала к Киевскому вокзалу.

Когда я, не помню – к чему, рассказал об этом своему старшему сыну, тот оценил ситуацию:

– Папа, если хорошо спишь – значит, совесть чистая.

И только я прикорнул у окна, как у меня над головой раздался басовитый, явно привычный к употреблению в разнообразных людских собраниях, и одновременно, очень мягкий и глубокий голос:

– Свободно ли место возле вас?

Надо мной возвышался батюшка, пышноволосый, курчавобородый, одетый длинную, до самого пола, рясу с большими нагрудными карманами.

Я поднял взгляд, и наши с батюшкой глаза встретились.

В этот момент я подумал о том, что за все время, что мы боролись за Олесину жизнь, ни одному из нас не пришло в голову пойти в церковь и помолиться за ее здоровье.

Или мы перезревшие атеисты, или – недозревшие православные…

…Эти мысли были не длинны, но все-таки, заняли некоторое время, а батюшка продолжал смотреть на меня спокойными, не торопящими глазами.

Мне стало неловко за эту задержку, и я немного засуетился:

– Конечно. Присаживайтесь, пожалуйста, – при этом я невольно сдвинулся еще ближе к окну, освобождая место широкой рясе.

– Не беспокойтесь, – проговорил батюшка, – Я не стесню вас.

Наши взгляды вновь встретились, и я подумал о том, что рядом со мной оказался именно тот человек, которому я мог бы рассказать о своих мыслях.

Могло получиться что-то вроде исповеди, и мой временный спутник, кажется, почувствовал это.

Во всяком случае, его глаза продолжали смотреть на меня:

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросил батюшка, и я честно ответил:

– Нет…

– …Я могу быть вам чем-то полезен? – на этот вопрос батюшки, я тоже ответил честно, хотя удобней мне было бы ответить: «Да.»: – Не знаю…

– …Сколько вам лет? – Среди старцев, я юноша, – проговорил я.

– Вы веруете в Бога?

Я никогда не знал о том, как отвечать на этот прямой вопрос, и на моем лице, наверное, отразились сомнения, потому, что, грустно улыбнувшись, батюшка проговорил:

– Сомнение – это уже почти действие, – и тогда я задумался, вспомнив Олесю:

«Если Бог есть, то на кого же он смотрит?!» – но тут же вспомнив о том, как Гриша Керчин, без колебаний, отдал свою редкую машину, ради того, чтобы попытаться спасти почти незнакомую девушку, я понял на кого смотрит Бог.

Впрочем, вопросы все равно оставались, и мне пришлось решиться на честность:

– А вы верите в то, что среди нас много по-настоящему верующих?..

– …Ну, хорошо. Я спрошу по-другому: вы верите в то, что являетесь созданием Божьим? – я не был знаком с этим человеком в рясе, но в нем было что-то такое, что располагало к откровенности: – Когда соглашаюсь с тем, что меня создал Бог, я каждый раз, ощущаю себя предателем по отношению к своим родителям…

– …Мне кажется, – проговорил батюшка после некоторого раздумья, – На вашем жизненном пути встала какая-то трудноразрешимая проблема.

– Жаль, что на этом пути не стоит камня, на котором было бы написано то, что произойдет в том случае, если я пойду прямо, направо или налево, – ответил я.

После этого мы оба замолчали, и лишь когда наш автолайн проехал Триумфальную арку и выбрался из автомобильной сутолоки Кутузовского проспекта на Можайское шоссе, батюшка проговорил:

– Всегда идите прямо…