Чтение онлайн

– Агафирс!.. – прохрипел Оролес, потирая горло, едва не разорванное клыками. – Веди! Вортрикс! Ты прикрываешь отход!

Кельт, ни слова не говоря, кивнул и отвернулся, жестами расставляя людей из лучшей своей сотни, – на щитах их, полуовальных, полуквадратных, был изображен бог Таранис.

Самозваный царь даков пропустил перед собой сарматов Агафирса и последовал за последним из них. За Оролесом поплелись даки и геты.

Агафирс вел за собой своего мохноногого коня, ухватив за узду. Поминая богов скифского пантеона, он карабкался по узкой осыпи, вынесенной из расщелины в скалистой стене, отрезавшей с востока тот уступ, на котором и стояла крепость. Осыпь проваливалась под ногами и отнимала много сил – чтобы подняться к расщелине, на каких-то десять локтей, пришлось долго месить податливый щебень, перебирая его ногами. Только укрепишься – сыпучая порода съезжает с тобой вместе, и ты топчешься, топчешься, уминаешь каменное крошево, а темный пролом рассадины приближается на ноготок, на два ноготка… Убийственно! Но это испытание оказалось самым простым, даже детским.

Одолев теснину щели в скальном массиве, сырую и темную, сын Москона вывел коня на маленькую площадку, поросшую травой, сухой и желтовато-белой. С площадки открывался роскошный вид на долину – желтые и красные листья дубов, кленов, берез, лип, ясеней вызолотили склоны гор, лишь на вершинах и гребнях ощетиненные елками. И все это роскошество – на фоне пронзительно-синего неба! Таким ярким оно бывает лишь осенью, летнее солнце будто вымарывает синь.

Однако красота природы мало трогала ороговевшее сердце Оролеса. Зато дальнейший путь, указанный Агафирсом, заставил его вспотеть. Проклятый сармат осторожно ступал по тропинке между отвесной скалой слева и пропастью справа, и ширина той дорожки измерялась в полтора локтя! А обрыв опадал вниз на добрых двести локтей. Там, внизу, шумел небольшой водопад и вилась речка, ее зеленые воды белели бурунами у мокрых камней, а по пестрому галечнику вода шла прозрачным накатом.

Сармат, шагавший перед главарем, оглянулся, пуча дикие глаза, облизнул сухие губы.

– Шагай! – злобно посоветовал ему «царь».

Сармат обмотал руку поводьями и ступил на тропу. Прошел он не много: удалился шагов на десять. Конь его шел спокойно, осторожно нащупывая, куда ступить, а вот хозяин. То ли ноги не удержали сармата, то ли голова закружилась у степного человека, не привыкшего к высоте, а только сорвался он и потащил за собою коня. Мохноногий дико заржал, уперся всеми четырьмя, но куда там. Оба полетели вниз. Оролес проводил глазами коня, извивающегося в воздухе не хуже кота, и воющего всадника. Пенные брызги обрезали и вой, и ржание.

Прижимаясь к скале, сын Москона пошел вперед, сжимая повод. Он старался не глядеть в пустоту рядом с собой, но надо же видеть, куда ставить ногу! И лезла, лезла в глаза шумливая речка, такая далекая, такая мелкая, с таким твердым дном.

Тропинка ушла влево, обходя круглый каменный бок скалы, и расширилась, доходя почти до трех локтей. Но вздыхать с облегчением было рано – «дорога» очень скоро сжалась почти до локтя в ширину. Лошади пугались, фыркали, терлись боками о шершавый камень. Высоко над тропой обнаружилось гнездо орлицы. Растревоженная птица решила отвадить гостей, подлетела с резким клекотом, захлопала крыльями перед мордой лошади. Та от испуга встала на дыбы… и опустилась двумястами локтями ниже, на каменистом берегу горной реки. Всадник – конопатый Бурис – уцелел и – по стеночке, по стеночке – двинулся дальше.

Никогда в жизни Оролес так не потел. Пот катился градом, тек по спине, по лицу – будто горячий соленый дождик моросил.

Раза два за плечами Оролеса раздавался вопль человека, утратившего связь с твердой землей, но царь лишь вжимал голову в плечи и еще тверже, еще осторожнее ставил ногу на тот узенький уступчик, назвать который тропою – грех.

Тропинка вильнула за утес, поднявший на верхушке купу сосен, и раздалась вширь, на целых пять или шесть шагов. Простор!

Дальше тропа шла вверх, мало-помалу поднимаясь над красивой местностью. Все больше камней попадалось под ногами, мелкие осколки постоянно скрипели под копытами. А потом камня стало очень много – впереди пролегла осыпь. Она тянулась шагов на сто, не далее, и крутизной не поражала, но лошадь, ступившая на нее, начинала съезжать, подхваченная каменным потоком. И чем сильнее трепыхалось животное, тем сильнее несла его скалистая быстрина. И рушилась с кромки обрыва, как водопад, только что не водяные брызги клубились, а удушливая пыль.

– По коням! – послышался голос Агафирса. – Переходим осыпь верхом! По самому верху, осторожно! Ради вашего Замолксиса – не торопитесь! Тех, кто спешит, утащит за край!

Оролес тоскливо оглядел осыпь. Не хотел он ее одолевать, ни верхом, ни пешком. Но кто его спрашивает? Пожалуйста, можно и вернуться! И сдаться «петухам».

Если, конечно, хватит сил, чтобы пройти тропу смерти еще разок!

Сжав зубы, сын Москона вскочил на Чалко и мягко послал коня вперед. Тот, фыркая и косясь на всадника, ступил на осыпь. Осыпь сразу поехала, увлекая за собой обоих.

– Спокойно, Чалко, – проговорил Оролес ласково, – спокойно.

Почувствовал ли конь приказ или понял его буквально, однако ни барахтаться не стал, ни спешить. Гремящий и шуршащий щебень останавливал свое плавное течение, как только сам конь замирал. Чалко пробирался вперед, на ту сторону осыпи, одновременно взбираясь наверх. Эта опасная игра удалась – и конь, и всадник добрались до твердой земли. Оба потные.

Полуживой от усталости, вымотанный донельзя, Оролес кулем свалился с седла и уперся в землю ногами, качаясь и удерживаясь за гриву Чалко. Он смотрел, равнодушно и тупо, как преодолевали преграду его «гвардейцы». Большая часть перешла камнепад, но десятка два не выдержали испытания – перевалили край в облаке пыли и пропали. Грохот валящегося камня глушил крики и ржание.

Последним восхитительно неподвижной земли достиг Вортрикс.

– Чтоб я еще раз. – глухо протянул он, мотая кудлатой головой, и тогда Оролес визгливо рассмеялся. Он хохотал неудержимо, дико, всхрапывая, как жеребец, живот от смеха крутило и напрягало до боли. Остальные подхватили его смех, как заразу. «Гвардейцы» ревели от смеха, гоготали, ржали, катаясь по земле и щеря рты. Это из уцелевших выходили побежденные страхи.

Совершенно обессилев, сын Москона утер глаза и махнул рукой. Его поняли без слов – держим на восток! В ту сторону, где встает солнце. И где схоронено золото Децебала.

Голова у Марция Турбона гудела, а глаза слипались. Лег он вчера под конец второй стражи, а встал с рассветом, но что уж тут поделаешь? Судьба такая у наместника, тем более когда завелся предатель и копошится где-то рядом, вынюхивает, продает своих оптом и в розницу…

Ловушки устроены и ждут свою жертву – к Потаиссе, Бендисдаве, к Понс-Ветусу, Тапэ и Сидонии подтянуты тысячные когорты и полутысячные алы. Будет кому приветить банду Оролеса! Теперь пора окружить «лаской и вниманием» самого изменника.

Презид взял увесистую бронзовую палочку и ударил ею в гонг. Долгий звук разнесся по галерее, оплывая на двор перистиля, погруженного в сумрак.

Как по волшебству, в дверях возник Публий Апулей Юст, личный секретарь наместника, один из пятерки подозреваемых, сутулый веснушчатый тип.

– Что будет угодно сиятельному? – вкрадчиво сказал он, отвешивая легкий поклон.

– Разберись пока с прошениями, эксептор, – небрежно приказал наместник, – а я – в термы, пора бы взбодриться.

– Сиятельному надо больше отдыхать.

– Сиятельному некогда, – проворчал Марций Турбон, – работа стоит. Если что срочное, пусть ищут меня в термах.

Публий поклонился в ответ.

Выйдя в коридор, наместник размял лицо, на котором стыло выражение скуки и безразличия, – может, эксептор-консулар и не тот, кто предает римлян, но, пока он в пятерке, ничем нельзя его спугнуть – ни словом, ни взглядом косым. Скоро станет ясно, кто есть кто.

Термы располагались в левом крыле резиденции наместника – это был большой зал с двумя бассейнами, облицованными мрамором. В одном дрожало зеркало холодной воды, над другим вился пар. Опустившись в бассейн с горячей водой, Марций Турбон присел на среднюю ступеньку, выложенную гранитными плитками. Раб-банщик умастил спину и плечи презида благовонным маслом и принялся работать александрийской губкой.