Чтение онлайн

Москва. Метро. Страх и ужас для меня, провинциалки. Я совсем не умею быстро строем, чтоб насупиться – и топ-топ-топ, бум-бум-бум.

А потом подарок судьбы. Напротив пара. Он читает-читает-читает сосредоточенно газету, просто весь там, в статье, которую читает. При этом бережно прижимает локоть, под которым ее ладонь. Они сидят рядом. Она дремлет, но ладошкой держится за него. На нем обычное пальто и шляпа. На ней невероятной красоты фантастический черный капор с высокой тульей и белым пером и потертая широкая шубка колоколом. Оба красивые какой-то аристократической элегантностью. Она дремлет. Чувствуя себя абсолютно защищенной… Обоим уже под восемьдесят, на первый взгляд. А то и больше…

Вдоль железнодорожной полосы идет аист. Шагает бодро. Поезда не боится. Идет и идет деловито и бесстрашно. Даже спешит. Как на работу или с работы. Потом идет быстрей, разбегается и вдруг взлетает.

– О, кому-то скоро рожать, – мечтательно говорит одна.

– Нет-нет. Это просто осень, – вздыхает кто-то другой.

– Нет, он хороший. Когда трезвый. Но почти не зарабатывает. Сейчас балетмейстеры не особо получают, знаете. Зато его повсюду приглашают на мастер-классы. В нашем Рязанском управлении культуры он считается лучшим специалистом по кадрили…

– Такой был неглупый парень, с чувством юмора, душевный. А какие пальцы, какая техника! Конкурс «Новые имена» выиграл слету! Шопена играл – зал плакал. И что – полез в депутаты. Ну вот надо было ему? Это все его папаша: «Надо расти. Надо расти. Вот вылезешь наверх, все сможешь решить. И тогда будешь в Париже на роялях играть». И что? Вырос. Дальше некуда. Наглый стал. В телевизоре мелькает. На трибуну полез. Короче, теперь рояль можно досками забивать. Крест-накрест. Зато папа его счастлив. Вылез. Наверх… Боже мой, и как низко пал. Как же низко пал…

– Ну что вы, девушка! Ну что вы убегаете! Я хоть и военный, но добрый. Я ведь покушать люблю. Голубцы, например. Вы умеете готовить голубцы? Чтобы маленькие-маленькие? Ну вот!

Запомните, девушка, есть такой закон: тот, кто любит маленькие голубцы, тот не опасен!

– Она уезжала на целый месяц и попросила кормить ее старенького мужа. По чуть-чуть, диетическим, потому что он у нее больной, такой больной. И я кормила этого больного. Я наливала этому больному миску борща, я лепила этому больному вареники, я отбивала этому больному во такие отбивные!

И через месяц он у меня был здоров!

– Как быстро несется жизнь. Моя дочь пятнадцатилетняя отдала мне эту блузку и говорит, что она уже не актуальная. Это они так сейчас говорят. Не вышла из моды, а неактуальная, понимаешь? А я думаю, что за всю мою жизнь блузки такого кроя и такого силуэта уже трижды входили в моду. И выхо… становились неактуальными.

– Ооох! Пошел с семьей собирать грибы. Взрослый человек. Два сына. Трезвый. Вроде нормальный. Ну так мне казалось. Увидел гадюку. Захотел с ней сфотографироваться. Нормально? Нет, ну нормально? Вся морда в укусах. Жгут хотели наложить, пока до больницы довезем, так не на что – только на горло!!! Еле выкарабкался.

Поехали на море. Пошли в океанариум. Полез к тюленю. Говорит, хотел потрогать. Тот его плавником по уху. Как залепил, слушай! А у тюленя плавники же короткие, это ж надо было подлезть так близко, чтобы от всей тюленьей души схлопотать, ну?

Полез вчера за мячом к соседям. Зачем? Мяч уже рваный, никому не нужный. Нет, полез. Коза, мирная вроде, спокойная, погналась за ним, чуть рогами ему все не проколола. Успел на забор вскарабкаться, штаны порвал.

И вот это вот все безобразие – мой единственный и любимый зять. Ну? Как выдержать…

– Куда едешь?

– В Киев. П’атом обратно – в Москву, да.

– А ты сам откуда?

– Узбек’стан, да.

– Хорошо по-русски говоришь. Учился где-нибудь?

– Да. Техник’м, да училс’, да.

– А звать тебя как?

– Мах’нджан, да.

– А что в Москве делаешь?

– Работаю. Да.

– Кем?

– Таджиком, да.

– ???

– Улиц убирать. Да. Снэг. Мусор. Листья, да. Когда – что. Главный гaвaр’т: «Таджик, на работ’!» И я иду. Да.

– И вот, короче, ночью вона и до нас в село прыйшла. Кроликов всех подчистую, потим курэй. И усё. Вси по хатбх сыдять, дитэй на дискотеку в клуб не пускають, а воно – знов. Прыбигло, всэ поризало. Люды взагали на шкафи позалазылы з ногамы, сыдять отамо. Оот.

А то шо було, знаешь шо то було?

Шоооо?!

Побийся Бога, ты дурный! То було – хорь! Ну той, хорёк обнаковенный. Налывай давай, чупакабра, шо сыдыш!

– Я – летчик-испытатель. Извините, я не могу не пить. У нас очень опасная работа. Извините, не пить я не могу.

– Раньше люди в поездах были очень откровенны. А теперь если и откровенны, то только в поездах…

А проводница кому-то сказала:

– Вчера купыла три килограмма слив.

Помолчала, тяжело вздохнула и добавила сокрушенно:

– Бильш нэ хучу.

Едем. В соседнем купе большой папа с трехлетней дочкой, неугомонно любопытный, ну просто крайне любопытный. Задает бесконечные вопросы, на которые мы отвечаем односложно, потому что устали и спать хотим. Наконец он удивляется:

– А почему у вашей дочки вуха нэ проколоти?

(У его трехлетнего ребенка по две дырочки и по две сережки в каждом ушке.)

– Атавизм, – отвечаю…

– Шо?!

– А-та-ви-зммм.

– Шо?! (Тревожно и сочувственно.) Болезь така?

– Ээээээ… Нет, это…

– А! Рэлигия?!

– Да!

Идет, переваливаясь, в свое купе, перед собой, держа за ручки, подталкивает дочку, мотает ушами:

– От люды… Понадумуют отых религий… Еговисты, атависты… Тьфу!

На перроне, когда прощались, говорит назидательно, видно, думал всю ночь:

– А вуха надо проколоты! Цэ ж нэ грих! То ж яка краса! А колы до вашого храму пидэтэ, так можно ж платочок надиты, та й не будэ выдно…

– Я теперь знаю, как проходит любовь. Между двумя, которые сначала стоят тесно-тесно, очень тесно, начинают откуда-то появляться камешки. Знаете, как в обуви. Маленький камешек попал в туфель, а мешает ходить, натирает ногу до крови. Так и тут. Сначала маленький камешек. Незаметный. Потом еще и еще. Потом побольше. И опять маленький. Вроде сначала они и не мешают стоять вот так вот, тесно-тесно прижавшись друг к другу.