Чтение онлайн

— Все будет хорошо, — прошептала она. На мгновение ей почудилось, что они с сестрой снова стали маленькими девочками, которые прячутся от отцовского гнева. Точно так же, как и тогда, Люсинда волновалась.

— А если хорошо не будет? Пообещай мне, что позаботишься о ребенке, если со мной что-то случится.

— С тобой ничего не случится, — бормотала Шарлотта, всем сердцем желая, чтобы ее слова оказались правдой. Да, Люсинда всю жизнь была слабее, но разве не могла она стать ненадолго сильной в тот день, когда ей предстоит получить бесценный подарок? — Постарайся думать о хорошем, Люси.

— Пообещай мне, — прошептала Люсинда, хватая Шарлотту за руку.

— Я обещаю, — сказала Шарлотта. Люсинда кивнула.

— Значит, если будет нужно, ты будешь бороться с Маркусом. Я хочу, чтобы ребенок жил с тобой,Шар.

Шарлотта ничего не сказала, думая о том, что отношения в браке, наверное, никогда не складываются так, как хотелось бы супругам. Но тогда зачем выходить замуж, заранее зная, что не хочешь, чтобы твой муж заботился о ребенке?

— Лучше позвать миссис Гундерсон, — прошептала Люсинда, и ее лицо исказилось от страха и боли.

Воспоминания четырехлетней давности терзали сердце Люка, когда он отправился повидать индейцев племени канза, которые приехали, чтобы поторговать с путешественниками. В тот прекрасный день Белый Лис, благородный вождь канза, составил ему компанию, и Люк надеялся, что встретится с ним и сегодня. В его ушах продолжал звучать голос Белого Лиса:

— Когда ты вернешься к любимой женщине и ребенку, они будут счастливы, что ты нашел такую щедрую землю. Камень упадет с твоего сердца, друг.

Тогда Люк закрыл глаза, вспоминая, как плакала Пармелия: «Мы больше не увидимся, Люк. Я чувствую это. Умоляю тебя, не уезжай!»

К реальности его вернули звуки, доносившиеся из их с Джорджем фургона. Создавалось впечатление, что кто-то двигал вещи с места на место, и это было странно: Джордж в это самое время беседовал с индейцем-канза. Люк запрыгнул в фургон и увидел Молли Смитерс. В руках у девушки было его фото — последняя фотография, на которой была запечатлена Пармелия.

— Что, черт побери, ты здесь делаешь? — спросил он резким гневным голосом.

У Молли от неожиданности вытянулось лицо.

— Мне… мне нужно было увидеть тебя, — проговорила она, заикаясь.

— И порыться в моих вещах? Ты не могла встретиться со мной на улице? Я все утро расхаживал по лагерю.

— Мне просто… мне нужно поговорить с тобой, — сказала Молли, подходя к нему и опуская снимок на стопку одеял, будто это был какой-то случайный предмет повседневного обихода. — Не думаю, что ты догадываешься о чувствах, которые я к тебе испытываю.

— Лучше замолчи и уходи, Молли, — сказал он.

— Что?

— Я знаю, какие чувства ты ко мне испытываешь. Думаю, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что у тебя на уме. Мне это не нужно. Мне казалось, я достаточно ясно дал это понять.

— Но ты не знаешь меня, — пробормотала она и расстегнула юбку, позволяя ей упасть на пол.

Молли осталась стоять перед ним, обнаженная ниже пояса. Длинные ноги, белая кожа, треугольник светлых вьющихся волос… На ее лице были написаны надежда и ожидание.

Но он не чувствовал ничего, кроме гнева.

— Одевайся и уходи, Молли, или я вытащу тебя из фургона в таком вот виде. Пусть другие мужчины полюбуются.

Ее глаза вспыхнули яростью.

— Ты не сделаешь этого!

— Это еще почему?

— А как же твоя драгоценная Шарлотта Далтон? Что она подумает? И эта женщина,кто бы она ни была? — спросила она, снова беря в руки фотографию Пармелии.

— Положи снимок и одевайся. Сейчас же!

Похоже, что-то в его тоне испугало девушку, потому что она сделала и то, и другое быстрее, чем он рассчитывал.

— Кто эта женщина, Люк? — спросила Молли. — Разве вы с мистером Пенфилдом не холостяки? Может, это твоя мама в молодости?

Люк глубоко вздохнул и подтолкнул ее ближе к выходу из фургона.

— Это моя жена, Молли, — тихо сказал он. — А теперь убирайся.

«Прости меня, Господи», — добавил он беззвучно.

Роды проходили и лучше, чем боялась Шарлотта, и хуже, чем она надеялась. Она думала, что Люсинду просто разорвет пополам, ведь та кричала, плакала, совсем не слушала советов миссис Гундерсон. Шарлотте казалось, Люси, много раз наблюдавшая роды у животных на ферме, должна была знать, что ей нужно тужиться. Но вместе с тем она прекрасно понимала, что какая-то часть головы Люсинды просто не работала.

Наконец Люсинда начала тужиться. Ее лицо стало сначала красным, а потом и вовсе фиолетовым.

— С ней все в порядке? — шепотом спросила Шарлотта. Миссис Гундерсон не ответила.

— Тужься сильнее, Люсинда, — скомандовала она. — Я уже вижу головку.

И Люсинда старалась изо всех сил.

— Дай ей еще щепотку порошка, — прошептала миссис Гундерсон, и Шарлотта посыпала губы Люсинды щепоткой порошка из толченых высушенных свиных блох. Но Люсинда, рыдая, выплюнула порошок. Ее лицо было красным, заплаканным, измученным болью.

— Дорогая, тебе нужно будет постараться, когда я скажу тужиться, и нужно будет принимать порошок, когда твоя сестра тебе его дает! — закричала миссис Гундерсон, как будто от боли у Люсинды возникли проблемы со слухом. — Надо было положить топор ей под одеяло, чтобы отрезать боль.

Теперь тужься, дорогая. Именно сейчас, Люсинда. Просто тужься так, как будто от этого зависит твоя жизнь.

И Люсинда тужилась.

Ребенок появился на свет очень быстро, будто для него это не составило никакого труда, и Шарлотта мгновенно влюбилась в него.

— А теперь я завяжу на пуповине три узелочка, — сказала миссис Гундерсон, — на здоровье, богатство и счастье, Люсинда, а твоей сестре лучше закопать детское место, как только мы тебя почистим. Говорят, тогда малышу во всех делах будет сопутствовать удача.