Чтение онлайн

— Чего это все с нас бабки-то трясут?

— Видимо, деньги тут больная тема, — предположил Серега.

— Деньги везде больная тема, — пожал плечами Гошка.

У меня на этот счет было особое мнение, и я решил донести его до масс:

— Нет, чуваки, дело тут, пожалуй, не только и не столько в этом.

— А в чем же? — спросил Серега.

— В том, что деньги, будучи абсолютным социальным интегратором, позволяют любому континууму наименее затратно мимикрировать под реальность, — ответил я.

— Чего?! — офигел от такого набора слов Гошка. Пришлось разъяснить:

— Ну, смотри. Вот, к примеру, что могло нас с этими придурками связать, если бы здесь денег в обиходе не было? Да ничего. Мы такие сами по себе, а они — сами по себе. Локальные автономные конгломераты. Скучно. Безжизненно. Неправдоподобно. Но деньги вводятся — и вот уже есть предмет для «поговорить». «Поговорили» — и уже ощущается биение жизни. И всем сразу весело, празднично и нескучно. И всё как взаправду. И всё похоже на ту глобальную систему, которую мы привыкли называть реальностью. Деньги — это, скажу я вам, универсальное средство превращения отношений из закрытых в открытые. А реальность — это ведь и есть система открытых отношений. Посему вывод: если нечто хочет выдать себя за реальность, ему прежде всего надлежит озаботиться межобъектными связями. И чтобы излишние усилия на их организацию не затрачивать, нужно просто пустить в оборот малеха денег. Просто-напросто. Без всяких там высоких материй. Я понятно?

— Понятно, — сказал Серега.

— Аж до усрачки, — съязвил Гошка.

Где мы трофейные стволы прикопали, не буду рассказывать. В свете надвигающегося события ни к чему это вам. Пустое.

Когда со схроном закончили, Гошка как-то так вяло, можно даже сказать, нехотя, но — натуру не переборешь — возмутился:

— Чуваки, а ведь дядька Инструктор обещал, что особых проблем у нас на маршруте не будет. А тут вот какие абрикосы-урюки выходят.

— Он ничего такого не обещал, — возразил Серега.

— Как это не обещал? — удивился Гошка. — Разве он этого, Серый, не говорил?

— Он не так говорил.

— А как?

— Он говорил, что особых проблем у нас не будет, если только мы их сами себе не выдумаем.

— Что-то не пойму, — признался Гошка.

— Дрон, объясни, — попросил Серега. И я попытался:

— Это всё о том же, Гошка.

— О чем?

— О том, что нигде не сказано, что объект фанерона не может обладать своим личным фанероном. Вполне возможно, что обладание объектом фанерона личным фанероном есть свойство фанерона.

— Какого черта! — заорал Гошка. — Ты можешь говорить по-человечески?!

— А я что, не по-человечески?

— Ты так говоришь, как люди в жизни не говорят.

— А где они так говорят?

— В книгах.

— Это, Гоша, смотря какая жизнь, — сказал я. А Серега добавил:

— И какие книги.

— Не, ну в самом деле, — сплюнул Гошка, — чего ты этими фанерными нейронами мне по ушам ездишь?

В принципе, конечно, он был прав насчет того, что я не прав, поэтому я пояснил, о чем, собственно, хотел сказать, сам не до конца понимая:

— Фанерой, Гоша, — это и есть мир Адепта. Мы, как оказалось, объекты этого мира. Я считаю, что мы не просто объекты, а такие объекты, которые способны влиять на субъект. Я же уже об этом… Ведь, по сути, Адепт — это и есть мы. А мы — это Адепт. И мы все вместе, и каждый из нас. И Великое Делание Адепта в моем представлении будет цепной реакцией миллиардов великих деланий. И не так уж важно, где эта цепная реакция начнется. Вот и всё, о чем, собственно, я.

— Ну и? — ждал Гошка дальнейших объяснений. Я набрал на вздохе полные легкие и погнал еще одну волну:

— Дело в том, Гоша, что всякий дежурный бог, и особенно младший, — я ткнул Гошку пальцем в грудь, — обязан помнить, что, вполне возможно, его мысль может принимать вещественную форму и по-настоящему угрожать своему создателю.

— Переведи.

— Перевожу. Есть вероятность того, что в этой сказке неосторожная, случайная твоя, Гоша, фантазия, постепенно материализуясь, превратится в топкий и навязчивый кошмар, из трясины которого ты сможешь выбраться лишь с невероятным усилием, заплатив за переход на ближайшую твердь бытования болезненными душевными метаморфозами. А может, и не сможешь… А мы, Гоша, подписались на эту работу. И должны ее сделать.

— И что?

— Да ничего. Давай считать, что мы не куклы, набитые опилками, а куклы, набитые излишками пусть чужого, но своего сознания. Вспомни, как чуваки прилетели на Солярис и…

— Мы типа чуваки, которые прилетели на Солярис?

— Нет, мы скорее по аналогии — те материализации образов, которые мучили чуваков, прилетевших на Солярис. Но дело в том, что эти материализации — они же там как живые были. А может, и не «как», а просто — живые. И у них тогда тоже могли быть свои назойливые образы…

— Которые того самого…

— Да, которые тоже могли материализоваться.

— Но это же так все может и до бесконечности?

— Вполне.

— Может, тогда и не будем туда нырять?

— Согласен. Я тоже не хочу утонуть. Только давай договоримся, что будем думать, прежде чем о чем-то решим подумать.

— Ты сам-то понял, что сказал.

— Скажу проще: фильтруй свой мысленный базар. Ибо — за базар ответишь. Будь осторожен, следи за собой. Теперь лучше?

— Никак… Слушай, Андрюха, ты говоришь, что порождения могут убить своего родителя?

— Ну.

— Тогда, выходит, мы можем прикончить Черно-Белого Адепта?

— А зачем мы, по-твоему, туда идем? — спросил Серега.

— Действительно, в каком-то смысле мы идем его убивать, — сказал я. — В смысле — кончать.

— А фиг ли нам, кабанам, если мы даже себя уже убили, — с горькой усмешкой сказал Серега.

— Я себя не убивал, я сам себя убил, — напомнил ему я.

Гошка тоже Серегу поправил:

— И я себя не убивал, это ты меня убил.

— Если бы я не тебя убил, то убил бы тебя, и тогда с нами бы шел не ты, а ты, — сказал Серега.

— Что было бы однох… конгруэнтно, — допустил я.

И тут мне на ум пришло одно предположение, которое я тут же озвучил:

— Слушайте, а ведь, похоже, он нас заставил самих себя убить, чтобы нам не жаль было этот мир рушить. Чтобы рука у нас не дрогнула. Типа: на хрена нам мир, где мы уже убиты. Ни жен, ни детей, ни даже нас теперь у нас нет. Эн Пи. Ничего личного.

Серега согласился:

— Возможно. Ведь, если подумать, у настоящего воина Великого Делания в определенном смысле не должно быть ни совести, ни жалости, ни семьи, ни имени. Он нам и не оставил ничего.