Чтение онлайн

А когда была б она Портвейная —

проживали б тут одни портвейны.

Да, когда б она была Портвейная —

нас бы тут портвейны веселили.

А когда была б она Партейная —

тут бы беспартейных не селили.

Знаю много поэтов, графоманов и мэтров,

чьим февралем салютуют весне.

Я во сне налетал миллион километров,

вам такое не снилось во сне.

Не курить! Ноу смокинг!

На смокинге ремни застегнуть.

Спрятать радио, фото.

Я любуюсь героями нашего времени,

пассажирами Аэрофлота.

Какая поза! Какая стать!

Какая скорость полета!

Рожденные ползать умеют летать

В системе Аэрофлота.

Летают гельмины, среди синевы

парят над Россией милой.

А у рожденных летать, увы,

перебои с подъемной силой.

Мало нас, видно, крыли,

годы пройдут, растают.

Старые стерлись крылья,

новые не прорастают.

Песни свои пропели

в центре Свердловской области.

И потускнел пропеллер,

поопадали лопасти.

А жизнь ревет трубою

аэродинамической,

ею взывает к бою,

пастью её демонической.

Иерихонская нота

вдута навеки в уши.

Пассажиры Аэрофлота,

мне не спасти ваши души.

На север, на юг, на запад

летите к чертям собачьим.

Счастливых посадок!

А мы,

как говорит

моя киевская тетя Клара Борисовна,

«ще побачим»!

Поэты летают спиной вперед,

это способ фосбери-флоп.

А кто на русский переведет,

получится: «Господи… Хлоп!»

Поэт — не холоп.

Его оперенье старо,

когда существует ракета.

Крылышко и перо — весь инвентарь поэта.

Смешной повелитель планет

и сторож аттракционный,

поэт, когда он поэт, живет на Авиа-

ционной!

Независимо от пола, веры и нации

граждане СССР пользуются правом реанимации.

А помнишь, на заре реанимации,

мальчишеское слово: «Мацай!»

Сей город одичал и вымер

лишь потому и оттого,

что не проходит Володимер

по вешним улицам его.

О Вольдемар! Весна резвится,

ночами стонут провода,

и одинокая девица одна, одна,

как никогда.

Кромсай меня и так и эдак,

кишки, мерзавец, тереби,

лишь, чем опасен для соседок,

нечаянно не отруби.

Два эпоса последних лет,

каких еще не видел свет:

экранизация Толстого,

реанимация Блинова.

Я волком бы выгрыз,

да нечего грызть,

словесной не место язве,

из Москвы Вам желает счастливую жисть

товарищ Краузе.

Был организм уязвлен,

а нынче крепок и силен.

Была душа уязвлена,

а нынче снова влюблена.

Да здравствуют метаморфозы,

во всем являющие прыть!

Уйдем в леса, в поля, в колхозы,

а кто остался — нечем крыть!

Кисель, кисель в моем меню…

Ну, как тут спиться на корню?

Еще мы пить с тобою станем,

мы победим твою хворобу,

еще пельменями растянем

твою прекрасную утробу!

23 февраля 1983 года, в очередной день рождения Владимира, с утра до вечера беспрерывно валил снег. Вот на какие строки он мог бы вдохновить некоторых участников праздничного застолья, включая и самого именинника…

Шел тихий снег, как чей-то аспирант,

уставший размышлять о непонятном.

Лежал сугроб, как некий немец Кант,

привыкший думать способом приватным.

Мозги всегда — основа бытия,

и только им дано должно быть слово.

Блинов не нов; сколь не воззрюся я —

не вижу я системы у Блинова.

Есть красота и чувства — все при нем,

но где же философия при этом?

А кто-то где-то прекратил прием,

барьер поставив умственный поэтам!

Но мне отмщение — и аз воздам.

Мне по мозгам, и я вам — по мозгам!

Расцвели в небесах голубые акации,

и под ними я в синих сугробах лежу,

у меня за душой есть две-три провокации,

я их в письменном виде на снегу изложу.

Надо снегу хлеборобам,

чтобы хлебушко взыграл,

лейся, струйка, но сугробам,

выводи инициал.

Только вывел буквицы,

чтоб прославить друга —

залетели в брюквицы

и пурга и вьюга.

Снег летит во всю Сибирь,

выйду, выйду к рынку,

крикну, крикну во всю ширь:

«Застегни ширинку!»

Грустные мысли наводит порывистый ветер,

грустно почувствовать снег на виске, на затылке…

Но, как последнее, что нас согреет на свете,