Чтение онлайн

На фронте было затишье, и командировка трудностей особых не сулила. Мы действительно благополучно добрались на попутной машине до места, где некогда был населенный пункт, носивший название Назия. Оттуда рукой было подать до командного пункта дивизии. Землянки его были врыты в крутой берег речушки. В период затишья жизнь КП дивизии мало чем отличалась от жизни второго эшелона штаба армии, где располагалась наша редакция. Оставаться на КП бессмысленно: материала никакого не добудешь, и мы отправились дальше.

Начальник политотдела посоветовал сходить в правофланговый полк. Там активно действовали наши снайперы.

Пошли. Дорогу я знал хорошо, поэтому провожатый нам не потребовался. А вот на КГ1 полка мы услышали о том, что разведчики только что вернулись с задания и притащили "языка". Нужно было немедленно отправляться туда, к разведчикам.

Начальник штаба полка дал нам связного. Шли по пастилу из бревен, свернули на тропку, бежавшую вдоль рощицы, потом нужно было проскочить небольшую полянку и скатиться в ход сообщения, ведущий на передний край. Но стоило только нам лишь немного углубиться в рощу, как попали под огневой налет. В таких случаях разумнее всего броском проскочить обстреливаемый участок.

Всеволод Александрович никак не мог оторваться от земли.

– Накроют!
– кричал нам связной.
– Бегом, товарищи командиры.

Наконец Рождественский поднялся на ноги.

– Думаете, надо бегом?

– Только бегом. Быстро!

– Что ж, извольте.

Я и связной побежали, но после того как разорвалась серия мин, не услышали за собой топота пог. Оглянулись.

Всеволод Александрович шел, по-журавлиному высоко поднимая ноги, выбирая место, чтобы не стать в лужу. Он что-то кричал нам. Слов не было слышно. Я поднялся с земли и пошел назад, навстречу Рождественскому. Теперь его голос был слышен хорошо, но то, что я услышал, удивило меня настолько, что по спине прокатилась холодная дрожь.

Рождественский пел:

– Тореадор, смелее в бой...

У меня оборвалось сердце.

– Всеволод Александрович, быстрее!
– крикнул я.

В ответ я услышал продолжение арии из "Кармен".

Наконец Рождественский поравнялся со мной. Я дернул его за полу шинели, тем более что налет возобновился. Он упал рядом со мной, но петь не перестал. Моему отчаянию не было предела. Связной издали покрутил пальцем у виска.

Однако делать было нечего. Мы втроем поднялись.

– Надо бегом!

– Простите, а почему обязательно бегом?
– вдруг совершенно спокойно, нормальным голосом спросил Рождественский.
– Можно и убежать от мины и прибежать навстречу с ней. Не правда ли?

Связной с опаской поглядел на Всеволода Александровича, по у меня почему-то отлегло от сердца.

Через несколько минут мы были в траншее и по существу уже вне опасности.

У разведчиков мы получили хороший материал для корреспонденции и вечером были в своей редакции.

Все позабавились, когда я рассказал о поведении Рождественского под обстрелом, но, кажется, не очень поверили мне: у нас еще никто не пел на переднем крае.

– А вы помните, что вы пели, когда начали рваться мины?
– спросил я Рождественского.

– Конечно, - спокойно ответил он.
– Почему пел?

Он подумал, а потом, улыбнувшись, признался:

– Просто я перепугался и решил дать себе эмоциональную зарядку. Думал, если запою, не услышу ни воя мин, ни разрывов.

– И не слышали?

– Честпо сказать, не помню. Но ведь это, кажется, стреляли наши батареи. Не правда ли?

Я рассмеялся и не стал разубеждать Всеволода Александровича.

Две истории

Это было на Волховском фронте.

– Познакомился с Анри Лякостом, - сказал мие както Александр Гитович.
– Слышал о нем?

Имя и фамилия мне ничего не говорили, но я на всякий случай неопределенно покачал головой: мол, может, знаю, а может, пет.

Гитович хитро улыбнулся.

– Ну, ничего, дело поправимое. Начал переводить.

Я не спросил, кто такой Лякост. Но тут не утерпел Гитович. Объяснил, что ото - очень интересный поэт, до войны был снобом, прожигателем жизни, а теперь сражается в маки.

Наверное, нужно было подивиться, каким ветром занесло стихи французского партизана к нам, на Волховские болота... Впрочем, сражались же в русском небе летчики эскадрильи "Нормандия"!

Прошло некоторое время, и Гитович прочитал нам стихи. Они были необычные, будто из другого мира, знакомого нам лишь по романам да поэтическим сборникам французских поэтов начала века.

Да, мы горожане. Мы сдохнем под грохот трамвая, 

Но мы еще живы. Налей, старикашка, полней! 

Мы пьем и смеемся, недобрые тайны скрывая, - 

У каждого - тайна, и надо не думать о ней. 

Есть время. Пустеют ночные кино и театры. 

Спят воры и нищие. Спит в сумасшедших домах. 

И только в квартирах, где сходят с ума психиатры, 

Горит еще свет - потому что им страшно впотьмах. 

Уж эти-то знают про многие тайны на свете, 

Когда до того беззащитен и слаб человек, 

Что рушится все - и мужчины рыдают, как дети. 

Не бойся, такими ты их не увидишь вовек. 

Они - горожане. И если бывает им больно - 

Ты днем не заметишь. Попробуй, взгляни, осмотрись: 

Ведь это же дети, болельщики матчей футбольных, 

Любители гонок, поклонники киноактрис. 

Такие мы все - от салона и до живопырки. 

Ты с нами, дружок, мы в обиду тебя ие дадим, 

Бордели и тюрьмы, пивные, и церкви, и цирки -