Чтение онлайн

Но это только в том случае, если матери будет очень плохо. Теперь Он его позвал, а дедушка зовёт нас всех к себе.

— Ах, Никуша! — Маргита прильнула к своему брату. — Но зачем зовут туда нашего отца?

— «Если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный». Как всякий человек, так и наш отец не безгрешен, и это последняя возможность для него простить. чтобы и он мог быть прощён.

Удивлённо Маргита смотрела в серьёзное, почти строгое лицо своего брата. Значит всё, что он говорил, было правдой. Но кто бы об этом сообщил дорогому отцу? И если он узнает, пойдёт ли к ней?

Однако ему ничего не пришлось объяснять. Когда они через сколько секунд вошли в салон, то услышали голос отца:

— Маргите надо идти, если дело так обстоит. Но я не понимаю, зачем подвергать Николая опасности возбуждения. До сих пор пани Райнер без него обходилась, значит, и теперь обойдётся. Вы, Аурелий, как врач, наверное, не посоветуете посылать его?

— Верно, — сказал Адам, — мы вдвоём пойдём и этого достаточво. Я там распоряжусь обо всём.

— Подожди, Адам! — воскликнул вдруг Николай. — Я думаю, мы все пойдём!

— Никуша, — проговорил Коримский, отступая. — Ты об этом знаешь?

— Я знаю, отец, что Иисус Христос говорит: «Мирись с соперником твоим скорее, пока ты ещё на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье». Моя мать теперь предстанет пред Судьёй, и она не должна обвинять нас перед Ним в том, что мы с ней не примирились. Мы все пойдём; прошу тебя, Адам, распорядись, но поскорее. Время не терпит.

Адам, удивлённо смотревший на своего двоюродного брата, глянул потом в побледневшее, застывшее лицо дяди. Их глаза встретились, и Коримский кивнул ему.

Прежде, чем слуги что-то поняли, Горка опустела. Что случилось, отчего господа такими расстроенными уехали в Орлов? Что их там ожидало?

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Наверное ещё ни одному человеку не казался таким долгим путь, как пану Николаю это небольшое расстояние от М. до Подграда.

И возможно ещё ни один врач не ждал с таким нетерпением прихода родственников его пациента, как доктор Раушер в тот воскресный день в домике пани X.

Наконец послышались шаги. Дверь отворилась, и провизор вежливо и учтиво пропустил благородного старика, которому пришлось нагнуться, чтобы войти в комнату.

— Ваша милость, какой неожиданный и печальный случай! — начал доктор, встречая его.

Но пан Николай его не слышал. Он устремился к постели больной. Когда он наконец увидел больное своё дитя, подобное сломанному цветку, он сложил руки, опустив седую голову на грудь, и крупные слёзы покатились по его щекам.

— Прошу, ваша милость, садитесь, — прозвучал рядом с ним тихий мягкий голос, который ему на станции передал ужасное известие таким бережным образом, что оно ему едва причинило боль.

Старик послушался. Опустив голову, он плакал. Он не думал о том, что кто-то может наблюдать за ним, хотя и не знал, что его уже оставили наедине с единственной любимой дочерью, которую когда-то жестоко выгнал из своего дома, заперев за ней дверь.

Он посмотрел в её лицо. Да, это была она. Те же тонкие, гордые черты, белый высокий лоб, благородное очертание губ. Невозможно было вообразить, что уже сорок лет — и каких лет! — пролетело над этим столь дорогим ему существом.

Она спала так тихо, как спала обычно, когда он вечерами дома заходил к ней посмотреть на неё. Но ведь то было дома, а сейчас…

Он поднял голову, огляделся в низенькой, бедной комнатке, в сердце у него в груди содрогнулось. Затем он посмотрел на неслышно вошедших людей. Доктор смущённо теребил свою бороду, в дверь как раз входила молодая скромная девушка с чашкой для умывания и с полотенцем. У ног больной стоял провизор Коримского.

И среди этих людей лежала без признаков жизни его гордая, привыкшая к роскоши, дочь. Здесь, среди этих людей, оказавших ей и ему милосердие, в этой убогой хижине, он должен был её найти! Однако он пришёл, чтобы взять её с собой.

— Пан доктор, — сказал он тихо, — можно ли перевезти мою дочь?

— Вообще-то можно, только не знаю, каким образом.

— Как так? — спросил старик испуганно.

— Не хотелось бы вам говорить, что госпожа очень слаба…

Посадить её в экипаж невозможно. Может быть, уложить её на подушках в большую крестьянскую телегу? Если бы до Т. было ближе, можно было запросить носилки, но они прибудут только завтра, когда транспортировка вряд ли будет возможна.

— На крестьянской телеге? — старик энергично потряс головой. — Как можно её в ней перевезти?

— Позвольте, пан доктор, — вмешался Урзин, — доктор Лермонтов заказал носилки для Никуши, но они не понадобились. Я велел их принести. Они очень удобные. Может быть, мы просто понесём госпожу?

Доктор удовлетворённо посмотрел на молодого провизора.

Избавившись от этой заботы, пан Николай снова наклонился к своей дочери и, гладя её прозрачные руки, со слезами на глазах тихо повторил:

— Ему они не понадобились; теперь тебя, моя роза, понесут на них.

— Вот и носилки, — сказал врач, — но кто понесёт баронессу?

Послать за слугами из Орлова уже поздно.

— И о носильщиках Господь позаботился, — ответил провизор.

— В помещении рядом собрались мои друзья. Я попрошу их, и они это сделают не только с радостью, но и будут молчать об этом.

Доктор пожал руку молодому человеку.

Послеобеденный час библейского разбора был в этот день очень коротким. Не спели ни одной песни, разобрали только один стих и помолились. Собравшиеся знали, что рядом лежит больная женщина, которую после собрания нужно унести. Куда

— это знали только мужчины, которым пан Урзин предложил послужить бедной женщине из любви к Господу, на что они с радостью согласились. Между тем пан Николай узнал, у кого, собственно, его дочь нашла пристанище у её бывшей няни. И он был доволен, что внучка этой женщины ухаживала за ней. Но он узнал также, как неутомимо провизор день и ночь заботился о больной.

Не только доктор, но и пан Николай желали бы, чтобы больная очнулась в Орлове. Только не здесь, не на носилках! Как бы она расстроилась при виде этой убогости вокруг! Довольно того, что ей так долго пришлось здесь быть!