Чтение онлайн

— Значит, и вы его помните! — просияла Екатерина Ивановна.

— Еще бы! А вы та самая девочка, что конуру для собаки с окошком заказали и дом в розовый цвет выкрасить просили?

Тумановская отложила шитье:

— Господи! Такое разболтали, и вы запомнили! А я хотела сказать, что у нас общий учитель был.

— Как же, Григорий Иванович Полянский.

— И его помните! Как хорошо, право, как хорошо, Сергей Васильевич! — Она, как девочка, покраснела от радости.

— Жив ли он?

— Помер давно. Лет, верно, двенадцать уже. Все от вина.

— А Иван Назарович когда же?

— Четвертый год пошел с декабря.

— А матушка?

— Она жива, слава богу. Вскоре надеюсь сюда ее выписать. — Последняя фраза прозвучала неуверенной скороговоркой.

— А усадебка та, на Выборгской, у Сампсония?

— Хотел Яков Яковлевич продать ее, когда батюшка помер, но я упросила, чтоб Любочке в приданое. Продать ведь всегда можно…

— Конечно. А я хотел вам предложить, не надо ли чего вашим кадетам передать, отвезти. Я бы охотно сам зашел, повидал их.

— Ах, буду вам так благодарна! Я посылочку приготовлю, их печенья любимого. Небольшую, вас не затруднит.

— Да нет, можно и побольше, в моем возке места хватит. Собираюсь выехать во вторник, пораньше, а завтра вечером человека за посылкой пришлю. И, если хотите, отпишу потом, как нашел мальчиков. Ведь мы с братом также в корпусе совсем одни были.

— Только, пожалуйста, на мужа пишите. И если мальчикам плохо, то… Нет, тогда про это не нужно писать, он на меня рассердится, — Екатерина Ивановна потупилась, — что я вас утруждала… Он говорит, что мы им такого образования не дали бы. А ведь Григорий Иванович меня вовсе без наказаний учил, а все уроки помню…

— Не беспокойтесь, я все разузнаю. Может, с начальниками поговорю. Их, кажется, Яша и Саша зовут?..

Через четверть часа, выпив чашку чая, Сергей Васильевич поднялся с дивана. Он с чувством поцеловал мягкую, пахнущую ванилью ручку Екатерины Ивановны и, подчиняясь неожиданному желанию, прикоснулся губами к чистому лбу Любочки:

— Прощай, Любочка. Не огорчай матушку.

— Как жалко, что вы уезжаете! — сказала девочка, доверчиво глянув ему прямо в лицо.

Уже сходя с крыльца, Непейцын сообразил, что не узнал, в котором из корпусов учились мальчики Тумановские. Ну, завтра Федору велит спросить, когда пошлет за посылкой. Вот так встреча! Дочь Назарыча! И какая воспитанная, с каким достоинством — просто дама из хорошей семьи. Как, право, образовал ее Полянский. Но, конечно, здесь и мужа влияние… И хоть, кажется, любит своего Якова, а как боится — не смеет на свое имя письма получить. А он-то хорош гусь! Женился на дочке писаря-взяточника, приданое, им нажитое с просителей, получил и сам же в гостиных стишки обличительные прочих подьячих читает, барина корчит… Однако, может, не столько для себя, сколько для детей дорогу в барство прокладывает… А Катерину Ивановну все-таки ужасно жалко. Вот тебе и счастливый брак! Почти что рабская доля… Но постой-ка, может, и то понятно, что, получив собственные доходы, перестав от кого-то зависеть, Аврора больше не хочет в мужнюю кабалу идти? Натерпелась от старика и думает, что все мужчины таковы. Но ведь я-то был бы иным… Да нет, просто не полюбила меня… А как же все прежние авансы, записная книжка, вышитая к именинам?.. Или все делала, пока от пасынка не откупилась, пенсию не получила, а может, и денег генераловых, где-то припрятанных, не нашла?

Когда вышел на свою Киевскую улицу, уже начало смеркаться. Во многих окнах зажигались огни.

«А у меня-то, бобыля, темным-темно, — подумал Сергей Васильевич. — Разве в прихожей огарок какой Ненила зажгла…»

Поднял глаза от тротуара, всмотрелся… Что такое? В гостиной ярко освещено. Приехал, что ли, кто? Неужто дяденька?

Непейцын пошел как мог быстрей. Дверь с крыльца неплотно притворена. В прихожей никого. Оплывшая свеча озаряла господскую шубу, брошенную на ларе. Но никаких дорожных вещей… Из гостиной вышел Филя, должно быть услышав стук его трости.

— С Фомой беда, Сергей Васильевич, принесли давеча с кулачной потехи едва живого. Голова, грудь разбиты, проломлены…

Непейцын остановился в лакейской, подумал: «А как же отъезд?» И вслух приказал:

— За Андреем Карлычем скорее!

— Они уже здесь, я без вас решился послать, — говорил Филя, подхватывая хозяйскую шинель. — И, простите, велел в гостиной его положить, чтоб доктору способней…

— Что Андрей Карлыч говорит?

— Не дает вовсе надежды. За отцом Василием послал.

— Кто ж его изувечил?

— Разве скажут?.. Принесли Деевы братья, тоже крепко битые. В свалке, говорят, не видали. Сам-то знает, поди, да молчит…

— Совсем ничего не говорит?

— Вас спрашивал, как положили, про лошадей чего-то шептал.

Они вошли в гостиную. Фома лежал на диване, выдвинутом на середину комнаты. Спинка от него была отнята и прислонена к стене, там, где диван стоял обычно. Над больным склонился доктор Баумгарт, без сюртука, с закатанными рукавами сорочки. Федор на коленях вынимал из таза со льдом какие-то розоватые салфетки, отжимал их и передавал доктору, а тот бережно отирал ими лицо, грудь Фомы и обменивал на другие. Ненила с прикушенной губой светила канделябром. Сергей Васильевич и Филя остановились в ногах Фомы.

Да, дело было плохо. Один глаз Фомы закрыла багровая опухоль, другой, не тронутый ударами и широко открытый, напряженно смотрел в потолок. Нос, губы, скула были раздуты и посинели. И все это не показалось бы страшно Непейцыну — Фома не раз возвращался с кулачного боя жестоко избитый, — но из распухших губ при каждом выдохе выбегала тонкая струйка пузырящейся темной крови. Баумгарт обтирал ее, но через полминуты она показывалась вновь и вновь. Обнаженная, широкая, как лодочное дно, грудь Фомы, тоже вся в красных и фиолетовых пятнах, дышала судорожно, со всхлипом, с трудом поднимаясь и рывком опадая.

Но вот зрячий глаз уставился в Сергея Васильевича. И Фома захрипел, захлебываясь, делая усилия бровью, щекой и горлом.

— Коням Мишку купите… Мишку коням… купите… — повторял он. И, охнув, опять то же: — Мишку коням…

— Ладно, слышали, — успокаивал его Филя.

Доктор повернулся к Непейцыну.

— Звери такого не делают, как здешние люди, — сказал он, вытирая руки о поданное Ненилой полотенце. Раскатал рукава, натянул жилет, фрак и повернулся к Филе: — Меняйте холод чаще, пусть в салфетку попадают небольшие куски льда. Из дому пришлю один порошок, который немного страдание облегчит.

В кабинете Сергея Васильевича Баумгарт сказал:

— Видно, уже лежачего сапогами по груди не раз ударили, что силы нашлось. Только такой геркулес может еще дышать. Но не больше, как несколько часов. Все внутренности перебиты, все нарушено… Когда же начальство будет запрещать этот звериный бой?

— А может, Андрей Карлыч, он отлежится еще? Что надобно для лечения… — начал Непейцын.

Но доктор остановил его, положив на плечо большую мягкую руку:

— Я же говорю, все нарушено внутри. Ничем его не спасти. Надо только облегчать переход в Елисейские поля.