Чтение онлайн

Письмо читали в развалинах, на переправах, в траншеях, в блиндажах. Читали в окопах, в открытой степи, держа в одной руке автомат, в другой — письмо. Читали взводы, роты, полки, дивизии, вся армия. Читали под грохот разрывов, под свист пуль.

— Я клянусь! — произносили тысячи бойцов и ставили свои подписи.

Подписывали и шли в бой, не знающий пощады врагу, сходились лицом к лицу с нелюдями и бились до последней капли крови.

— Я клянусь!

И клятва крепила боевую дружбу солдат народа-созидателя, народа-миролюбца.

В батальоне Лебедева к пулеметчикам пришел комиссар с Павлом Васильевичем. Дубков слушал письмо в строгом молчании, и, когда ему первому предложили подписать письмо, он, благодарно взглянув на комиссара, трогательно произнес:

— Спасибо, товарищ комиссар, — и подошел к столу.

Политрук роты подал ему письмо и ручку. Листок задрожал в его сухих старческих руках. Помедлив, он, опустившись на одно колено, с волнением заговорил:

— Клянусь всей моей прожитой жизнью. Клянусь седой головой. Не подведут наши дети, наши внуки свой народ, своих отцов и дедов. Устоят они против врага. Сомнут, размечут его и прославят и Волгу, и Сталинград, и всю нашу землю!

Павел Васильевич смахнул рукой слезу и старательно вывел свою подпись. За ним гвардейцы поставили свои.

Лебедев поднялся к часовому, поставленному в секрет на лестничной площадке второго этажа разбитого дома, обороняемого первой ротой. Гвардеец шепотом доложил, что гитлеровцы что-то готовят. Громыхнуло железо во вражеской стороне. Лебедев прислушался.

— Наблюдайте, — приказал он часовому и ушел.

За комбатом скоро прибежал связной.

— Шумят, товарищ комбат.

Лебедев поднялся на площадку. Он слушал и ничего не мог уловить. А гвардеец шептал:

— Слышите?

Лебедев наконец услышал неясные звуки. Потом опять все пропало. Комбат начал сомневаться: «Не игра ли это воображения?» Он спросил бойца:

— Вы что-нибудь слышите?

— Сейчас ничего, товарищ комбат.

Лебедев спустился в блиндаж, поднял бойцов и снова вернулся наверх.

— Ну что? — спросил он часового.

— Тихо.

И вдруг тишину разорвал неистовый девичий крик:

— Стреляйте, товарищи! Стреляйте!

Лебедева сразил этот голос. Он сбежал в блиндаж и закричал до звона в ушах:

— Не стрелять! Не стрелять! Кто стрелял?

— Никто, товарищ комбат. Это — немцы. Лебедев выбежал из блиндажа. Он ничего не понимал: никто не стрелял, никто не кричал, и только временами ветер шумел в расщелинах. «Было ли все это? Было, было». Он решительно подошел к проему окна. Солдат схватил его за плечи, отодвинул в сторону.

— Убьют, товарищ комбат. Что с вами?

— Ничего. Доложите.

— Атаковать хотели, да не вышло. Девушка сорвала атаку, товарищ комбат. Гитлеровцы, должно, пристрелили ее.

Никого не слушая, Лебедев вылез из окопа. Уже на первых метрах комбат порезал себе руку о кусочек битого стекла, но не заметил этого, не почувствовал ни боли, ни крови. Он полз быстро. Ему думалось, что девушка не убита, а только тяжело ранена— он хотел того. «Торопись, — подгонял себя Лебедев. — Она еще жива. Ты можешь ее спасти». Вот и девушка. Лебедев берет ее руку. Рука теплая. Приложился головой к груди, прислушался: сердце будто живо, будто тихо-тихо бьется. «Скорей выноси!»

И вынес… Вынес бездыханное тело родной сестры.

Лену пытали в гестапо.

— Кто ты? — спрашивали враги.

Лена разбитым ртом отвечала:

— Я — русская!

Офицер ударил девушку плетью. Больно, нестерпимо больно было ей, но она молчала.

— Какой дивизии?

— Тысяча первой.

Офицер еще раз ударил Лену.

— Кто командир контрразведки? — орал он, стуча пистолетом по столу.

Лена молчала. Все плыло перед ее глазами, она упала. Ее облили холодной водой. И снова допрашивали:

— Кто командир контрразведки?

Собрав остаток сил, Лена с ненавистью сказала:

— Гад, пойми: я — сталинградка!

Ее опять били и вновь допрашивали:

— Сведения передавала?.. Кому?.. Каким путем?

Молчание…

И вновь били, а потом снесли в подвал. Очнувшись, она не могла определить ни дня, ни часа, в подвале было темно, пахло плесенью, гнилой рогожей. Лена лежала на заплесневелых горбылях маленького дровяника, похожего на одиночную камеру. В голове стоял шум и звон; тело казалось чужим, налитое свинцовой тяжестью. Нестерпимо хотелось пить. Только бы один стакан холодной воды! Пусть не стакан, а всего несколько глотков. Наконец, пусть несколько капель, лишь бы смочить язык. Из ее груди вырвался стон.

— Пить… Пить…

В глубине подвала послышались неторопливые шаги, тяжелые, с металлическим стуком. «Ах, это все они же», — подумала Лена. Шаги стихли у самого входа в дровяничек.

— Дайте воды! — крикнула Лена. — Воды!

Часовой ударил в дощатую дверь прикладом автомата.

— Сильнее! — крикнула Лена. — Еще сильней!

Дощатую стену прошила автоматная очередь. Крошки кирпича, выщербленные свинцом, посыпались на девушку. Лена закрыла глаза. В эту минуту она не испытывала ни малейшего страха, напротив, ею овладело удивительное спокойствие и ей доставляло удовольствие злить часового. И трудно сказать, чем бы все это кончилось, если бы Лена не услышала самого дорогого, самого обжигающего слова:

— Товарищ!

Голос был молодой, по-юношески свежий.

— Береги силы! — кричал неизвестный — Кто ты?

— Сталинградка.

— Фамилия?

— Я вам все сказала.

— Понимаю. Молчу.

Теперь туда, к юноше, зашагал часовой. Скоро и там от стука затрещала такая же дощатая дверь другого дровяничка. Юноша замолчал. Лена упрекнула себя: «В самом деле, зачем я сцепилась с этим животным? А как хочется пить!» Перед ней встала Волга. Сбежать бы теперь с горы на песчаный берег, припасть бы к воде и пить, пить без конца. Нахлынули воспоминания: мягко скользят коньки по зеленоватому льду Волги, а летом — стартовые заплывы. Все это было, было. А лодочные прогулки с Сергеем? «Ох, Сереженька… Милый мой… Где ты?.. Жив ли ты? Неужели не увижу тебя?» Лена заплакала. Ее услыхал арестованный.

— Крепись, товарищ! — крикнул он.

Лена вздрогнула.

— Крепись! — громче повторил тот же голос.

«Что это? Быть может, ослышалась? Как похож голос». Лена хотела крикнуть: «Петя, это ты?» Нет, она не могла, не имела права этого делать. «Да и он ли это?» Петька не мог оказаться в Сталинграде, ему не поручалось, насколько ей известно, что-либо делать в городе. Лена содрогнулась, вспомнив, как ее неожиданно задержали. Она переходила линию фронта, до своих оставалась всего сотня метров. Сотня метров! И на этих метрах ее схватили, притащили в гестапо, где бьют и пытают. Скоро опять поведут. Да, вот уже слышатся тяжелые шаги гестаповцев. Лена начинает потихоньку вставать. Невыносимая боль пронизывает ее тело. Все болит, раскалывается голова, но надо терпеть. Лена кусает губы, опирается руками о стенку сарайчика, начинает переступать с ноги на ногу. Тело, точно огнем, прожигает боль. Из глаз текут слезы. Она смахивает их рукой и продолжает шагать. Загремел засов, раскрылась дверь. К удивлению гестаповца, арестованная стояла у двери и, не ожидая приказания, вышла в темный коридор и зашагала в комнату пыток. Там ее ожидал все тот же офицер. Он молчал.