Чтение онлайн

– Иди отсюда! Я тебя не знаю!

– Велика беда! Знакомство наше не займет и двух минут.

– Мне некогда!

– Ах, какой торопыга! Когда ты огрел собственную жену по голове сковородкой, то так же торопился?

Вздрогнув, человек попытался быстро выставить перед собой руку с газовым пистолетом, но к этому я уже была готова. Пригнувшись, чтобы не попасть под струю газового выхлопа, я рванула из машины, на ходу развернулась на триста шестьдесят градусов и боковой стороной руки, сложенной «лодочкой», огрела его по челюсти снизу вверх.

Уже заваливаясь на меня, противник тем не менее попытался оглушить меня, нанеся удар мне в висок рукояткой пистолета, так что пришлось применить еще один прием – ударить его со всей силой в пах снизу вверх, одновременно руками рванув его вниз за одежду.

Безжизненное тело навалилось на меня всей своей тяжестью.

В «Фольксваген» мне пришлось его запихивать, как куль с картошкой.

Юрия Стоянова я привезла на свою конспиративную квартиру. А куда же еще?

И долго приводила его в чувство – сперва отмачивая под душем, запихав его туда прямо в костюме, а потом сунув папашке под нос вату, обильно смоченную аммиаком. Очень уж он был слаб на голову, этот человек с газовым пистолетом. Он так долго не хотел приходить в себя, что мне даже пришлось самостоятельно разоблачать его и закутывать в собственный купальный халат.

– Ааааа… а…а…а… – невразумительно замычал он наконец.

Пришлось еще раз сунуть ему под нос комочек ваты, а потом, продев руку ему под мышку, волочь в комнату , как тяжелораненого.

– Ну все, хватит, – сказала я, усадив его на диван и заметив, что глаза его под плотно прикрытыми веками задвигались. – Где была правда – там правда, а сейчас ты просто ломаешь комедию. Давай, приходи в себя и начинай отвечать на мои вопросы. Иначе на эти же самые вопросы тебе придется отвечать в другом месте.

Юрий все-таки открыл глаза и мутно посмотрел на меня.

– Готов?

Ответа не последовало.

– Хорошо, я начну первая. За что ты ударил Елену? Ты хотел ее убить?

Юрий молчал, привалившись к стенке дивана, и не отрывал от меня взгляда.

– Только не говори мне, что это был не ты! Елена не могла не узнать того, кто покушался на нее, – и тем не менее молчала, защищала его, а, спрашивается, зачем бы ей это делать, если только в это время ею не двигала… любовь. Да, любовь! Не так-то просто вот так взять – и в одночасье записать в предатели человека, с которым ты прожила без малого пять лет, деля с ним и радости, и горе! Сперва, правда, мне пришло в голову, что несостоявшимся убийцей был некто, кого Елена испугалась, оттого и молчит, а потом я решила: с чего бы ей молчать-то, если сама она в больнице, под круглосуточным наблюдением, дочка Аня… тоже спрятана в хорошем месте, а муж ушел к другой? И потом, эти фотографии, что были у вас по дому разбросаны, – ну на кой черт они грабителю, что это за странный грабитель такой, что первым делом лезет смотреть семейные альбомы? Кому вообще интересны эти альбомы, кроме вас троих – нет, четверых, если считать биологическую мать Ани. Дальше: украденные вещи – видеокамеру и магнитофон – воры упаковали в принадлежащую Елене хозяйственную сумку. Что же это – грабители шли «на дело», не позаботившись о том, куда они сложат наворованное? Не говоря уже о том, что еще надо было знать, где эта сумка лежит…

– Я не хотел убивать… Нет, я даже не думал о том, чтобы убить… напротив, я… я и в больницу пришел, чтобы узнать, как она… я только войти внутрь не решился…

Он говорил, запинаясь почти на каждом слове. Но говорил!

– Почему ты ударил ее? Потому что она не хотела отдавать вам Аню?

– Нет… это получилось случайно… я не хотел…

– Ну да, ты еще скажи, что она сама виновата. Все мужья, которые издеваются над женами, в конечном счете говорят то же самое.

– Нет. Все дело в том, что…

Тринадцать лет назад молодой красивый художник Юра Стоянов получил заказ от одного издательства, выпускающего иллюстрированный этнографический атлас, на цикл картин и зарисовок о Средней Азии. Юрий страшно обрадовался этому заказу – по счастливой случайности, он отвечал тайному замыслу художника: он давно мечтал побывать на родине турецких ковров, узбекского плова и Ходжи Насреддина. Романтическое воображение молодого художника рисовало завлекательные картины: Восток – дело тонкое, пустыня под белым солнцем, басмачи, трава, вздымающиеся к небу хребты Джунгарского Алатау…

Пройдя пешком с мольбертом через плечо немалую часть Ферганской долины, волею судьбы Юра приехал в поселок Голиблар Джизакской области Узбекистана. В этом живописном кишлаке он остановился на постой в небольшом глинобитном домике семьи Торешоевых и сразу же принялся зарисовывать картины сельского быта.

Увы, они были неутешительны: селение постепенно превращалось в развалины, напоминающие отдельные аулы в степях; на порогах мазанок, пол которых был устлан полусгнившим камышом, день и ночь сидели никому не нужные высохшие старики; женщины с закутанными в платки лицами с раннего утра уходили на хлопковые поля, мужчины пасли немногочисленный скот. На дорогах клубилась белая пыль, как бы затуманивая общую неприглядную картину.

– Послушай, сынок, нет ли для нас какой работы? Вшестером живем на пенсию матери. А мать вот-вот умрет, и сам я нездоров, сыну давно пора жениться, а где на калым деньги взять? – спрашивал его хозяин дома, шестидесятилетний Сабит, почти все время проводивший на лежанке из старых ковров, устроенной в тени большого карагача.

Строго говоря, насчет невесты для сына старик беспокоился напрасно. Брат Гульнары, семнадцатилетний Надир, вот уж год как ушел из дому с бродячим цирком, невесть как забредшим в это заброшенное селение. Юноша, который ни разу в жизни не видел даже простого карточного фокуса, был поражен нехитрыми трюками факира, искусством канатоходца, жонглера, укротителя питона… очаровательной танцовщицей на барабане…

О сыне давно не было вестей, но старик Сабит говорил о нем так, будто он вышел куда-нибудь к соседнему арыку.

Юра отвечал что-то, большей частью невпопад. Проблемы семьи, приютившей его, как-то не доходили до сознания молодого человека: его взгляд был прикован к босоногой хрупкой девушке – дочери хозяина, которой, казалось, нипочем были и нищета, и общее минорное настроение жителей деревни. Она на минуту выбегала из женской половины дома и, прикрывая платком нижнюю часть лица, быстро оглядывала Юру веселыми, черными, как антрацит, глазами. Волосы, тоже иссиня-черные, были заплетены в тугую россыпь косичек. Их было так много, что, когда Гульнара, взмахивая головой, взметала свои косички за секунду до того, как скрыться в доме, у Юры рябило в глазах.

Еще ни одна женщина в мире не производила на него такого острого впечатления. Сам того не замечая, он вскоре уже возил кистью по бумаге только для вида, а по-настоящему целыми днями занимался только тем, что прислушивался: не хлопнет ли дверь на женской половине, не раздастся ли ее быстрый говорок, который всегда заканчивался звонким и переливчатым, как серебряный колокольчик, смехом, не застучат ли по твердой земле ее босые пятки.

Он очень быстро понял, что девушку страшно интересует его работа, и намеренно садился так, чтобы она могла незаметно подглядывать за ним из тени алычи. У него был уже целый альбом ее портретов, и Юра очень хотел, чтобы Гульнара это заметила. И в конце концов он добился того, чего хотел: худенькая смуглая рука, высунувшись из рукава цветастого платья, тронула его за плечо: