Чтение онлайн

Словно со стороны, он услышал собственный голос:

— А помнишь, как мы с тобой впервые отвели Чарли в детский садик?

— Да, Барт. Он расплакался, и ты уже был готов забрать его с собой. Ты не хотел его отдавать.

— А вот ты хотела.

Мэри принялась горячо возражать, но он ее не слушал. Он прекрасно помнил ту сцену. Детский сад располагался в цоколе, и, спускаясь с упирающимся и плачущим Чарли по лестнице, он ощущал себя предателем; сродни фермеру, который ведет корову на бойню, хлопая ее по бокам и приговаривая: «Не волнуйся, Бесс, все будет в порядке». Прелестный был мальчуган его Чарли. Белокурые от рождения волосы вскоре потемнели, а вот глазенки как были синими, так и остались. Они были вдумчивыми и наблюдательными, даже когда Чарли еще только учился ходить. Когда они спустились по лестнице, Чарли стоял между ними, держа их с Мэри за руки и глядя на других детей, которые бегали, кричали, рисовали и вырезали что-то из цветной бумаги ножницами с закругленными концами. Детей было превеликое множество, и Чарли никогда прежде не казался ему настолько маленьким и подавленным, как в ту минуту. В его глазенках не было ни радости, ни страха — только напряженное внимание и… отчужденность. И сам он никогда не ощущал такой близости к своему сыну, как в ту минуту, когда, казалось, даже мысли их звучали в унисон. И тут подошла миссис Рикер, улыбаясь, как барракуда, и сказала: Заходи, Чак, у нас тут весело! Ему отчаянно захотелось выкрикнуть: Моего сына зовут вовсе не так! А потом, когда она потянулась, чтобы взять Чарли за руку, мальчик не шелохнулся, держа руки по швам, и ей пришлось как бы украсть его ручонку. Пройдя за миссис Рикер, Чарли остановился, обернулся и посмотрел на родителей. Глаза его говорили: Неужели ты это допустишь, Джордж? А его собственные глаза отвечали: Боюсь, что да, Фредди. А потом они с Мэри зашагали по ступенькам, повернувшись к Чарли спинами — самое страшное зрелище для ребенка, — и Чарли разрыдался. Однако Мэри даже не приостановилась, ведь женская любовь непредсказуема и жестока; это всегда любовь с открытыми глазами, эгоистичная и расчетливая. Мэри знала, что сейчас должна уйти, поэтому спокойно уходила, не обращая внимания на плач ребенка, отмахиваясь от него, как от причитаний по поводу исцарапанных коленок. А вот у него закололо в груди, причем боль была настолько острой, что он даже испугался, не инфаркт ли это…

Теперь-то он уже знал, что родительские спины не самое страшное зрелище на свете. Куда страшнее, когда дети тут же выбрасывают это зрелище из головы, торопясь приступить к своим занятиям — игре, головоломке, новым приятелям, а в конце концов — к смерти. Эту ужасную правду он — увы — для себя открыл. Чарли начал умирать задолго до того, как заболел, и остановить это было невозможно. Как несущуюся лавину.

— Барт? — словно сквозь сон, услышал он голос Мэри. — Ты еще там?

— Да.

— Какой смысл в том, чтобы все время думать о Чарли? Бередить раны. Ты ведь себя просто сжигаешь. Ты превращаешься в его раба.

— Зато ты свободна, — сказал он. — Наконец.

— Пригласить адвоката на той неделе?

— Да. Пожалуйста.

— Мы ведь не будем с тобой ссориться, верно, Барт?

— Нет. Все пройдет очень достойно. Как у цивилизованных людей.

— Ты не передумаешь? Не станешь потом оспаривать решения?

— Нет.

— Ну… Хорошо, тогда до встречи.

— Ты знала, что надо его оставить, и оставила. Жаль, я не могу всегда полагаться на свое чутье.

— Что?

— Ничего. До свидания, Мэри. Я люблю тебя. — Он понял, что произнес это, когда уже положил трубку. Слова эти сорвались с его губ машинально. Автоматически. Хотя получилось вовсе недурно. Для прощания.

А кто его спрашивает? — поинтересовалась невидимая секретарша.

— Барт Доус.

— Подождите, пожалуйста, минутку.

— Хорошо.

Он держал возле уха молчащую трубку, притопывая ногой и глядя из окна на вымершую Крестоллен-стрит. День выдался солнечный, но очень морозный. Ветер вздымал тучи снежинок, которые кружились на фоне опустевшего дома Хобартов — пустой скорлупки с зияющими окнами, дожидавшейся разрушения. Хобарты при переезде увезли с собой даже ставни.

В трубке щелкнуло, и голос Орднера произнес:

— Привет, Барт! Как дела?

— Прекрасно.

— Что я могу для вас сделать?

— Я насчет прачечной, — ответил он. — Хотел узнать, что решила корпорация по поводу переезда.

Орднер вздохнул, а затем сдержанно произнес:

— Вам не кажется, Барт, что вы несколько поздновато спохватились?

— Стив, я не для того позвонил, чтобы выслушивать ваши упреки.

— А почему бы и нет? Ведь вы нам всем грандиозную свинью подложили. Ну да ладно, кто прошлое помянет… Как бы то ни было, Барт, корпорация решила выйти из этого бизнеса. Как вам это нравится?

— Не слишком, — уклончиво ответил он. — Скажите, Стив, почему вы не увольняете Винни Мейсона?

— Винни? — изумился Орднер. — Но Винни вкалывает на совесть. Он нас здорово выручает. Не понимаю, почему вы так против него ополчились…

— Да бросьте вы, Стив. Будущего у него на этом месте не больше, чем у печного дымохода. Дайте ему развернуться — или увольте.

— По-моему, Барт, вы лезете не в свое дело.

— Вы его по рукам и ногам сковали, а парень еще желторотый и ни черта не понимает. Он до сих пор считает, что его озолотили.

— Мне сказали, что перед Рождеством вам от него здорово досталось, — злорадно напомнил Орднер.

— Я просто высказал ему правду, которая пришлась ему не по вкусу.

— «Правда» — слово скользкое, Барт. И вам, наверное, это известно лучше, чем кому-либо другому, — ведь вы мастер по части вешания лапши на уши.

— Вы все еще обижаетесь?

— Довольно трудно пережить, когда человек, кому ты доверял, на поверку оказывается просто мешком дерьма, да еще с двойным дном.

— С двойным дном, — задумчиво повторил он. — Кто знает, Стив, возможно, вы правы.

— Вы еще что-то хотели, Барт?

— Нет, по большому счету — нет. Мне просто хотелось бы, чтобы вы перестали притеснять Винни. Он славный малый. А вы его гробите. Сами это знаете — ведь гробите, да?

— Повторяю, Барт: вы лезете не в свое дело.

— Или вы просто на нем зло вымещаете? Из-за того, что не можете до меня добраться?

— Барт, у вас, по-моему, мания преследования. Я мечтаю только побыстрее забыть о вашем существовании.

— Поэтому вы везде проверяли, вдруг у меня рыло в пушку, да? Интересовались, например, не брал ли я из кассы наличность. Не стирал ли собственное белье за казенный счет. Не вступал ли в сговор с владельцами мотелей. И так далее.

— Кто вам это сказал? — рявкнул Орднер. Он казался растерянным, даже немного испуганным.

— Некто из вашей организации, — радостно соврал он. — Человек, который вас ни в грош не ставит, но надеется, что мне будет о чем порассказать на следующем совете директоров.

— Кто?

— Прощайте, Стив. Подумайте про Винни Мейсона, а я подумаю, обсуждать мне с кем-нибудь полученную информацию или оставить ее при себе.

— Не вешайте трубку, Барт! Эй…

Но он уже бросил трубку, торжествующе ухмыляясь. И Стив Орднер на поверку оказался пресловутым колоссом на глиняных ногах.

Он запрокинул голову назад и громко расхохотался.

С наступлением темноты он вышел в гараж, достал припасенное там оружие и принес в гостиную. Тщательно, в соответствии с инструкцией, зарядил «магнум», не забыв сделать несколько контрольных спусков. В ушах гремела роллинговская песня «Полуночный гуляка». Он вообще восхищался «роллингами», а уж этим альбомом просто упивался. Он внезапно представил себя Бартоном Джорджем Доусом, полуночным гулякой, принимающим только по записи.