Досаждение
Шрифт:
— Здорово! А как на личном? Сложно, наверно, после Захара смотреть на парней?
— Мне не до противоположного пола. Гематома хоть и прошла, но весь первый месяц были головные боли, панические атаки, а потом перевод и учеба…
— Ясно… Ну неужели тебе вообще никто не оказывал знаки внимания? Я, например, уже с тремя парнями в кино ходила!
— Был один студент с третьего курса, — не хотя начала Полина, — Сначала пытался флиртовать пару раз, а потом резко перестал даже здороваться… Еще преподаватель истории музыки, молодой… В общем, тоже сначала улыбался и хвалил… Знаешь, мне даже показалось, что я ему нравлюсь, но потом он резко уволился…
— А ты сама, что чувствуешь?
— Ничего, — Полина тяжело вздохнула, — О здоровье думала, об учебе на новом месте. В общем, не до симпатий.
Они проболтали еще пару часов, а затем Полина попрощалась с подругой, забрала в клинике последние результаты обследований и, купив билет домой, наконец-то улыбнулась. В диагнозе было написано, что она полностью здорова, и не осталось даже следов от травмы головы. Можно вздохнуть спокойно. Впереди был день рождения и еще целая половина лета, а потом и вся жизнь.
Часы на здании вокзала показывали полдень, а температурное табло светилось страшной цифрой — 35 градусов. Спрятавшись в тени, Полина достала маленькую бутылочку с еще прохладной водой и, окрутив крышку, принялась жадно пить.
— Девушка, вас подвезти? Такая красивая и совсем одна, — прямо перед Полиной остановился приличный автомобиль, из которого выглянул молодой улыбчивый парень.
— Спасибо, но я сама. Жених очень ревнивый.
— Эх… Жаль… — проворчал парень, и машина резко тронулась с места, оставив Полину дальше ждать автобус в одиночестве.
Пятнадцатью минутами позже, уже сидя в уютном кресле у окна, она вставила наушники в уши и почему-то погрузилась в воспоминания трехмесячной давности…
Чёрный отпустил её но с целым рядом условий, которые любому здравомыслящему человеку показались бы неадекватными и даже чудовищными.
Первым условием был срок. Он дал Полине всего полгода, наотрез оказавшись оставить её в покое.
Вторым условием оказалась еще большая дикость: Полина не должна заводить отношений. Вообще.
И третье: она обязана носить электронные часы на руке и кольцо на безымянном пальце, не снимая.
Полина сама не поняла, зачем согласилась, но требования Чёрного показались ей заветным ключом к свободе, поэтому, когда Захар высказал последнее: не стричь волосы, она согласно кивнула.
Глубоко погрузившись в собственные мысли, Полина даже не заметила как пролетело время. Папа сегодня в ночную смену, а значит встречать день рождения придется одной. По пути домой она зашла в продуктовый и купила все для любимого папиного торта.
Дом встретил прохладой и тишиной. Отец уже ушел, но на столе Полину ждал подарок: любимые духи во флаконе в форме медвежонка.
— Папа, спасибо! Вот только нельзя поздравлять заранее! — пожурила она, набрав номер отца, но тот только отмахнулся:
— Я и не поздравлял еще! Постараюсь сегодня договориться, и может быть уже ночью буду дома! А завтра твоя бабушка обещала приехать.
— Как здорово! Я как раз торт решила испечь!
— Медовик? — в голосе отца ясно слышалась предвкушение.
— Медовик.
— Отлично, целую дочка. Ты же завтра дома?
— Дома, па. Целую!
Они не говорили о Черном, но папа явно понимал, что между ними что-то произошло. А Полина была благодарна ему за то, не пытается вызнать подробности. Все еще размышляя о папе, она принялась за торт.
Когда в выключенном духовом шкафу допекался последний золотистый корж, часы пробили полночь. Полина аккуратно доставала горячий, пахнущий мёдом круг, однако вздрогнула, услышав дверной звонок и, дернувшись, сильно обожгла руку.
— Неужели папа ключи забыл? — просипела она и шумно втянула воздух, чувствуя подкатывающие слёзы, но после второго звонка поплелась открывать.
Распахнув дверь, Полина замерла и, продолжая придерживать обожженное запястье, высоко задрала голову, растерянно глядя на ночного гостя. Им был Чёрный.
Сейчас он показался ей еще более высоким и огромным, чем раньше, а лицо, словно высеченное искусной рукой скульптора, ещё более суровым.
— С днём рождения, маленькая, — перед Захаром стояла большая корзина с какими-то нежными сиреневыми цветами, но Полина только вскользь глянула на них. Она только растерянно моргала и продолжала смотреть на Чёного снизу вверх и нервно кусать нижнюю губу.
– Не пригласишь войти?
— Ты же обещал, что полгода…
— К ёбаной матери всё, что я обещал! Три месяца достаточно! — Чёрный был груб, но Полине почему-то было совсем не страшно. В этой встрече и его взгляде она видела то, что ей снилось все эти три месяца — крайнюю степень одержимости.
— Ты обещал, — зачем-то упрямо повторила она, но снова, к своему собственному удивлению, не испытала никаких отрицательных эмоций. Он не обидит её… Никогда. Да и потом, Полина настолько свыклась с мыслью о том, что встреча неизбежна, что, кажется, даже ждала её.
Чёрный тем временем вошел и, закрыв дверь, склонился, втянув носом любимый запах. Сначала он словно заново изучил каждую черту девичьего лица, а потом поцеловал, еле касаясь губами скулы и уголок удивленно приоткрытого рта.
— Захар, не надо…
— Три. Месяца. Это. До. Хера, — почти по слогам прошипел он, — только не говори, что ненавидишь меня, — Чёрный уже совсем не контролировал себя и, нырнув руками под тонкий шифоновый сарафан, прошелся ладонью по покрывшейся мурашками коже, после чего подцепил полоску трусиков и проник пальцем внутрь стремительно увлажняющейся плоти, — в ту неделю, когда ты ничего не помнила, ты отвечала на все мои ласки. Ты хотела, и охотно принимала, все, что я с тобой делал, маленькая. Ты и сейчас хочешь, потому что помнишь, как тебе было хорошо со мной.
Одна часть Полины снова хотела закричать, что ненавидит и желает Чёрному смерти… Вот только её остановила другая, которая проснулась ровно три месяца назад. Она помнила каждую из семи ночей и все время разлуки коварно нашептывала, что Полина сама выгибалась под Чёрным, и стонала до срыва голоса, потому что, правда, хотела.
— Ты надеялась, что меня отпустит, верно, маленькая? Нет… Это родовое проклятие… Мужчины в моей семье любят только раз. Поэтому я в твоей жизни навсегда, — он прижал её дрожащее тело к стене и, и опустив лямки сарафана, перекатил большим пальцем набухший сосок, а потом дернул кадыком и впился губами во второй.