Чтение онлайн

Ветер из форточки колыхнул занавеску. Мама называла такие занавески тюлевыми. Нет, она их еще как-то называла. Вспомнил, она их называла гардинами. А мне слышалось – «гренадерами». Почему казалось так?

Что-то часто я про детство стал вспоминать.

В четвертом классе мы жили в маленьком северном поселке возле железнодорожного узла. Зимой, через день, я ходил к учительнице музыки, заниматься на пианино. Не учиться играть, а именно «заниматься», отбывать музыкальную повинность. Идти надо было далеко, на другой конец поселка.

За окном минус пятьдесят. В школе занятий нету. Мать надевает на меня все шерстяное, что есть. Поднимает воротник на пальто. Завязывает колючий отцовский шарф. Намазывает нос и щеки вонючим жиром, чтобы не отморозился, крестит, как на войну провожает, и я иду на музыку.

На половине дороги был мостик через железную дорогу. С тех пор я знаю запах дыма вагонного угля.

На железном мостике захватывает дух, дышать от холода нечем. И я бегу, чтобы скорее спустится вниз. Бегу по шатающимся доскам, приколоченным к железному железнодорожному мосту. С той стороны возле моста остановка, и иногда стоит автобус. Тогда я залезаю в него и еду две остановки. Я маленький, кондукторше меня не видно. Я утыкаюсь в чью-то шубу и отогреваю нос. Еду зайцем: не покупать же билет на две остановки. Хуже, когда кондукторша заметит. Тогда придется деньги отдавать.

Как давно это было!

А было, наверное, в пятьдесят седьмом или пятьдесят восьмом.

Сколько же тогда стоил автобусный билет? Не помню. Уже не узнать, сколько стоил автобусный билет в конце пятидесятых в маленьком северном поселке.

На музыку я ходил к двум ссыльным старушкам Ванде Георгиевне и Еве Иосифовне. Откуда они были? Кажется, из Польши, поскольку говорили с акцентом. Да, точно из Польши, мать рассказывала, они были из Львова. А Львов перед войной был Польским.

Старушкам повезло. Они остались живы после этой мясорубки, но судьбы им, конечно, переломали. Я помню, у Ванды Георгиевны на тумбочке стояла фотография - офицер на коне. А рядом на другом коне она: шляпка с перьями, белые перчатки, длинное платье. Офицер в фуражке с квадратным верхом. Теперь-то я знаю – в конфедератке. У Евы Иосифовны на ее тумбочке тоже есть фотография. Она молодая, красивая под руку с офицером. Только он без фуражки, но зато с шашкой и орденом.

Меня учили бесплатно, просто так. Хотя мать приносила им подарки к восьмому марта, и к новому году. Они отказывались, но потом соглашались. А еще они иногда приходили к нам в гости.

Как женщины тактичные отвечали, когда мать спрашивала про мои успехи, что я способный.

4:44.

В половину седьмого я встану, а пока не спеша просыпаюсь.

Все дальше по времени мой Княжий Погост. Кажется, почти не виден, а вот он. Как у «ежика в тумане», то голову кобылью увижу, то – зайца с капустой, то медвежонка.

Жил в нашем поселке врач по фамилии Мельцер. Был этот Мельцер из Австрии. Когда начался фашизм, решил молодой врач Мельцер с ним бороться. Родственники его быстро сообразили, что к чему, и укатили в Англию, звали и его. Но какая в Великобритании борьба! Мудрый Мельцер поехал в СССР. И приехал – в Коми АССР. В лагерь.

Человеком он оказался везучим. Начальник лагеря мечтал стать разведчиком и долбил на манер Макара Нагульного немецкий язык. А тут удача – нестоящий немец. Правда, если быть совсем точным, не немец, а австрийский еврей, но какая разница, немецкий-то он знал по-настоящему. И перевели Мельцера, как медицинского специалиста, с лесозаготовок в санитары. А в свободное время обучал он своего благодетеля премудростям разговорной и письменной немецкой словесности.

К языку начальник оказался не очень способным, зато его семилетний сын через год уже говорил на языке врага не хуже, чем на родном.

Мельцер обучал его всему, что знал. Получалось это у него здорово. В общем, когда пришла пора пацану идти в первый класс, знаний у него было на пятый.

О талантливом ребенке – самородке написали в газете. Родители были счастливы и при первой возможности, как нормальные люди, отблагодарили везучего Мельцера, - определили на поселение в наш Княжий Погост. Растолковали при этом, чтобы сидел он там тихо-тихо, а не то снова может в лагерь угодить. Да не к своему начлагу, а к какому-нибудь зверюге.

И оказался он в поселковой больнице санитаром. Главным врачом значилась жена прокурора, начлаговского приятеля. Она рулила, а Мельцер лечил: случай заурядный и, наверное, типичный.

Врачом Мельцер оказался отменным, и через год у него лечилось все районное руководство, а их дети учились немецкому. Везунчик обустроился, получил однокомнатную квартиру в приличном доме, поблизости от руководства, чтобы в случае чего быстро мог дойти ночью. Одним словом, жизнь налаживалась. Но!

Жена прокурора, главврач, влюбилась в Мельцера. То ли потому что муж ее любил ездить с проверками по лагерям, особенно женским, то ли просто влюбилась, теперь не узнать. Мельцер ответил взаимностью. Стали они допоздна задерживаться на работе. Это служебное рвение не осталось без внимания, мужу-прокурору, естественно, донесли. А тут еще дело врачей было в разгаре. Так что не намечалось ничего хорошего. Особенно для санитара Мельцера.

Прокурор пришел в больницу. И дальше началось самое забавное, такое, чему всегда удивлялся наш сосед, когда приходил к нам в гости. Прокурор поговорил со своим соперником, тот не юлил и честно все рассказав.

Прокурор выкурил папироску и сказал:

– Коли любите друг друга, так женитесь. Я развод дам хоть завтра, еще тебе и спасибо скажу.

Так и произошло. Мельцер женился, а на прокурора написали анонимку, что потакает развратным действиям космополитов – врачей, в смысле санитаров.

А тут подоспела смерть вождя, времена изменились и через два года везунчика Мельцера амнистировали.

Амнистировать-то амнистировали, да куда подашься с женой, не имея ни квартиры, ни работы. Слава богу, австрийский диплом врача нашли в делах, и для его подтверждения, поехал Мельцер в Москву. Диплом признали действующим в СССР. Кроме этого Мельцеру удалось передать письма в австрийское и английское посольства с просьбой найти его родственников.

С этими ожиданиями он вернулся. Вернулся и прожил в Княжем Погосте аж до пятьдесят девятого года, не ведая ничего про родственников.

И вдруг телеграмма из Москвы - немедленно прибыть.

Оказывается, родственников его нашли давным-давно, а все эти годы шли переговоры с советскими лидерами о переезде Мельцера на родину, в Австрию. Родственники его из Англии перебрались в Америку и там за время войны преуспели. Мало того, что стали миллионерами, так еще один из них в советниках у президента оказался. Получив известие о невезучем горемыке Мельцере, они начали хлопотать за него. И в конце концов, когда один из высших чиновников США, подгадав удобный момент, попросил Хрущева отпустить Мельцера на родину, произошло желанное. Мельцеру и даже его жене разрешили уехать из СССР.

Американские Мельцеры прислали сто тысяч рублей на переезд. Мельцеры в Княж Погосте начали паковать чемоданы. Оказалось, что у них скопилось немало облигаций разных обязательных займов, и врач спросил у местных начальников, что с ними делать. Те запросили Москву: как быть?

Оттуда ответили – оплатить рублями все, что представит.

И тут в поселке началось! Местное начальство ринулось к Мельцеру:

– Дорогой, купи у нас эти бумажки, мы тебя не обижали, помоги и ты!

Мельцер купил, благо родственники прислали кучу денег.