Чтение онлайн

С пальто всех троих мужчин капала дождевая вода.

Хорнбим ввел их в курс дела.

— Мы идем в дом Джеремайи Хискока на Мейн-стрит.

— В типографию, — уточнил Дойл.

— Именно. Я полагаю, Хискок виновен в печати брошюры, которая является подстрекательской и тянет на измену. Если я прав, его повесят. Мы собираемся его арестовать и конфисковать печатные материалы. Я ожидаю, что он будет громко протестовать, ссылаясь на свободу слова, но реального сопротивления не окажет.

— Его работники еще не на месте, — сказал Дэвидсон. — Драться с нами будет некому.

В его голосе прозвучало разочарование.

Хорнбим повел их из дома. Четверо мужчин быстро шли по Хай-стрит и вниз по склону Мейн-стрит. С горгулий собора обильно хлестала дождевая вода. Типография находилась в нижнем конце улицы, в пределах видимости реки, которая поднялась и неслась бурным потоком.

Как и все кингсбриджские торговцы, кроме, пожалуй, самых зажиточных, Хискок жил при своей мастерской. Подвала не было, а фасад дома не перестраивали, так что Хорнбим предположил, что типография должна быть сзади.

— Стучи в дверь, Дойл, — сказал Хорнбим.

Шериф четырежды ударил набалдашником своей палки. Семья внутри поймет, что это не вежливый визит дружелюбного соседа.

Дверь открыл сам Хискок, высокий, худой мужчина лет тридцати, наспех накинувший пальто поверх ночной рубашки. Он сразу понял, что у него неприятности, и внезапный страх в его глазах доставил Хорнбиму дрожь удовольствия.

Дойл заговорил с огромной самонадеянностью.

— Судьям донесли, что эти помещения используются для печати подстрекательских материалов.

Хискок нашел в себе толику мужества.

— Это свободная страна, — сказал он. — Англичане имеют право на свое мнение. Мы не русские крепостные.

— Ваша свобода не включает в себя право подрывать правительство. Это знает любой дурак, —сказал Хорнбим. Он сделал жест, подталкивая Дойла вперед.

— Прочь с дороги, — сказал Дойл Хискоку и ввалился в дом.

Хискок отступил, чтобы пропустить их, и Хорнбим последовал за Дойлом, а двое других — за ним.

Сделав властный жест, Дойл оказался в нерешительности, не зная, куда идти. Поколебавшись мгновение, он сказал:

— Гм, Хискок, вам приказано сопроводить судей в вашу типографию.

Хискок повел их через дом. На кухне на них уставились его испуганная жена, растерянная служанка и маленькая девочка, сосавшая палец. Проходя через комнату, Хискок взял масляную лампу. Задняя дверь дома вела прямо в мастерскую, пахнущую промасленным металлом, новой бумагой и чернилами.

Хорнбим огляделся, на мгновение ощутив неуверенность, разглядывая незнакомое оборудование, но быстро сообразил, что к чему. Он опознал наборные кассы с металлическими литерами, аккуратно рассортированными по колонкам; верстатку, в которой литеры выстраивались в слова и предложения; и тяжелое устройство с длинной ручкой, которое должно было быть прессом. Повсюду были сложены пачки и коробки с бумагой, некоторые чистые, некоторые уже с печатью.

Он посмотрел на литеры в верстатке: это, должно быть, текущая работа Хискока. «Возможно, это и есть та самая компрометирующая брошюра», — подумал он, и его сердце забилось чуть быстрее. Но он не мог прочесть слова.

— Больше света! — сказал он, и Хискок послушно зажег несколько ламп. Хорнбим все еще не мог прочесть, что было в верстатке: слова, казалось, были написаны задом наперед. — Это шифр? — обвиняюще спросил он.

Хискок посмотрел на него с презрением.

— То, что вы видите, — это зеркальное отражение того, что появится на листе бумаги, — сказал он, а затем, с ноткой презрения, добавил: — Это знает любой дурак.

Как только ему на это указали, Хорнбим понял, что очевидно, что металлические литеры должны быть отражением печатного изображения справа налево, и почувствовал себя глупо.

— Конечно, — резко сказал он, задетый словами Хискока.

Присмотревшись к набору в этом свете, он увидел, что это был календарь на грядущий 1796 год.

— Календари — моя специализация, — сказал Хискок. — В этом указаны все церковные праздники года. Он популярен у духовенства.

Хорнбим нетерпеливо отвернулся от верстатки.

— Это не то, что мы ищем. Открывайте все эти коробки и развязывайте пачки. Где-то здесь революционная пропаганда.

— Когда вы поймете, что здесь нет таких материалов, вы поможете мне снова упаковать коробки и связать пачки? — спросил Хискок.

Такой глупый вопрос не заслуживал ответа, и поэтому Хорнбим его проигнорировал.

Дойл и Дэвидсон начали обыск, а Хорнбим и Риддик наблюдали. Вошла жена Хискока, стройная женщина с точеными чертами лица. Она приняла вызывающий вид, который был не совсем убедителен.

— Что происходит?

— Не волнуйся, дорогая, — сказал Хискок. — Шериф ищет то, чего здесь нет.

Хорнбима немного обеспокоило, насколько уверенно он это сказал.

Миссис Хискок посмотрела на шерифа Дойла.

— Вы устраиваете ужасный беспорядок.

Дойл открыл рот, чтобы что-то сказать, но, видимо, не смог придумать, что, и просто снова его закрыл.

— Возвращайся на кухню, — сказал Хискок жене. — Покорми Эмми завтраком.

Миссис Хискок помедлила, явно недовольная тем, что ее выпроваживают, но через мгновение исчезла.

Хорнбим огляделся. Женщина была права, в мастерской начинался беспорядок, но, что важнее, они не нашли ничего подрывного.

— В основном календари, — сказал Дойл. — Коробка с листовками для театра, все о предстоящих спектаклях, и рекламный проспект нового магазина, торгующего изящной посудой.

— Теперь вы удовлетворены, Хорнбим? — спросил Хискок.

— Олдермен Хорнбим, для вас.

Он боялся, что это будет унизительно. Упрямо он сказал:

— Оно где-то здесь. Обыщите жилые помещения.

Они прошли по первому этажу, ничего не найдя. Дом был обставлен удобно, хоть и дешево. Хискок и его жена внимательно наблюдали за обыском. Наверху были три спальни, плюс чердачная комната, вероятно, для служанки. Сначала они вошли в то, что было очевидно супружеской спальней, где большая двуспальная кровать все еще была не заправлена, завалена пестрыми одеялами и скомканными подушками. Когда Дойл обыскивал комод миссис Хискок, она саркастически спросила:

— Нашли что-нибудь интересное для вас среди моего белья, шериф?