Чтение онлайн

Анатомия человека — нечто гораздо большее.

Без сомнения, мы расхаживаем как статуи, сохраняя обманчивый совершенный фасад. Подпуская только определённых людей, разделяя их на тех, кто представляет собой угрозу, а кто нет. Решая, кто может пробраться через поверхностные слои и увидеть нас в неприглядном виде. И, хотя Лео сидел перед классом, полным студентов, я знала, что он выбрал меня. Я была той, кого он хотел подпустить ближе. Да, они могли видеть его шрамы и могли гадать, что они значат, но правды не знал никто.

Я знала.

Рак вернулся. И дал метастазы. Если судить по его шрамам, то те проценты, вокруг которых он строил жизнь, теперь, наверно, стали ещё меньше. Я не знала этого наверняка и, если честно, это не имело значения.

Важным было только то, что я на все сто процентов любила этого мужчину.

Я бы согласилась с тем, что нам было суждено пробыть вместе пять лет, пять месяцев или даже пять минут. Независимо от того, считал он так или нет, но его борьба стала моей. Я не собиралась позволять ему сражаться в одиночестве. Он эгоистичный придурок, если считал, что будет сам по себе. Эта девчонка не собиралась сидеть в бункере, пока мужчина, которого она любила, стоял на передовой. Разве он забыл, как невероятно хорошо я обращалась с рогаткой? И теперь была полностью готова и с нетерпением рвалась вступить в бой бок о бок с Лео. Мы вместе собирались надрать задницу раку: по одной процедуре за раз.

Я рассмеялась и надеялась, что он не заметил. Не думаю, что он успел. Он был занят тем, что пытался сдержать слёзы: смотрел в потолок. Вы могли бы подумать, что, увидев его таким, моё сердце надорвалось, и, в каком — то смысле так и произошло, но в то же время я почувствовала, как осколки сложились воедино.

И начала рисовать.

Не вкладывала никаких эмоций в набросок спины, что начала ранее, поэтому полностью отказалась от него. Лео больше, чем просто идеально сложенный физически мужчина. И мне следовало передать это на рисунке.

Следующие полчаса я была занята изображением его на бумаге. Когда я вонзилась карандашом в лист, чтобы вывести очертания его порезов и шрамов, почувствовала тяжесть в груди и то, как нахмурился лоб. Моё тело физически страдало, воссоздавая его боль. Точно так же, как и на нашей спонтанной тату — сессии с Йеном, было мучительно видеть другого в агонии.

Но бывает, что, когда ты разделяешь с кем — то боль, она становится меньше. Я надеялась именно на это с Лео. Может, я могла ослабить её хоть на толику.

Приблизительно ещё через тридцать минут профессор Сейфор обратила на себя внимание, мягко прочистив горло.

— Благодарю вас, мистер Кардуччи, за то, что сегодня исполнили роль нашей модели. Класс, давайте выразим нашу признательность Лео, хорошо? — Она кивнула в нашу сторону, начиная медленно хлопать.

Все присоединились к ней, как и я, хотя ощущала себя запрограммированной машиной. Потому что в действительности хотела подойти к Лео и поцелуями смахнуть каждую слезинку, что оставила солёный след на его лице. Хотела прижаться губами к каждому шраму на его груди, торсе и шее. Хотела обхватить его тело руками и прижаться к нему, чтобы физически поглотить его боль.

Но не могла сделать этого там. Поэтому лишь одарила его слабой улыбкой, которая, скорее всего, читалась только в моих глазах, чем на губах.

Лео улыбнулся в ответ и одними губами произнес:

— Мне очень жаль.

Я беззвучно рассмеялась. Как будто он в чем — то виноват.

Здесь не было крайних. Рак, необходимость скрываться, чувство, что ему требовалось защитить меня от новой реальности.

Я уже простила его за это, разве он не понимал? Это стало моей ошибкой.

Лео встал со стула и надел рубашку через голову. Он поморщился, закрыв глаза, когда мышцы на его животе сократились. А потом покинул класс так же внезапно, как и появился в нём. От скрипа двери у меня волосы на голове встали дыбом, и я вздрогнула. Хотелось броситься вслед за ним, но до конца занятия еще оставалось пятнадцать минут. Я не могла уйти. Но полагала, что он знал об этом.

И, возможно, ему требовалось побыть наедине с собой. Я бы предоставила ему это время, но если бы после он потребовал ещё, то его ждало разочарование. От меня теперь было нелегко избавиться. Я бы с удовольствием посмотрела на его попытки.

— Есть добровольцы, желающие поделиться? — спросила профессор. Она окинула комнату взором поверх очков. Я уже начала укладывать вещи в сумку. Решила оставить их там. У меня не было намерения делиться с классом. Я и так делила с ними Лео весь последний час. Мне показалось, что для одного дня этого достаточно. — Просто встаньте и сначала скажите нам название своей работы.

— Я начну, — произнёс парень, у которого из каждого открытого участка кожи торчали пирсинги, металлические пластины, крюки и прутья. Он отодвинул стул, взял со стола лист и заправил за ухо жидкие волосы. Его рисунок был мрачным, почти вся картина оказалась испещрена тёмными тенями и толстыми линиями. Тело Лео выглядело скорее угловатым, нежели пластичным, а из — за пронзительно ярких порезов, рассекавших страницу, я съёжилась. Захотелось отвернуться. Что я и сделала. Ничего не могла с собой поделать. — Я назвал его «Разделочная доска».

— Очень милая интерпретация, Колтон. — Разве это мило? Ничего подобного. Рисунок был гипертрофированным и ужасно тяжёлым для восприятия. У меня возникло желание разорвать его на кусочки или выдрать у Колтона несколько пирсингов, просто чтобы он почувствовал немного боли. Он что, никогда не испытывал страданий? — Есть еще желающие?

Четверо или пятеро студентов повставали с мест, чтобы поделиться рисунками. Пока они показывали работы, с их губ срывались заголовки «Раненный», «Сломленное тело», «Сомнительная жертва», которые перекликались с их изображениями. Некоторые из них, очевидно, знали, кто он такой; другие, возможно, видели его в последнем выпуске «Modern Matters». Но это не имело значения. Никто не знал его так, как я.

Хотя уже успела всё убрать, я не могла позволить, чтобы и дальше продолжалось грубое искажение образа Лео. Это просто неправильно. Я подняла руку, и профессор Сейфорд кивнула в мою сторону.

— Джули, — произнесла она, махнув рукой. — Приступай.

Я сделала вдох, который наполнил лёгкие, и выдохнула через рот. Голос дрожал от того же самого трепета, из — за которого трясся листок между моих пальцев. Из уголка глаза грозила сорваться слеза, но я была полна решимости не допустить этого. Но когда из меня вырвались слова, она скатилась по лицу. Я шмыгнула и произнесла:

— Вот моя интерпретация, я назвала её «Мой Давид, мой боец». — Я уселась на место так же порывисто, как и встала, и опустила глаза в пол.

— Прекрасно, Джули.

Парочка студентов кивнула, вероятно, чтобы просто подлизаться, потому что остальные продолжали хранить молчание. Скорее всего, они смутились. Возможно, задавались вопросом — в своём ли я уме и стабильна ли. Некоторые смотрели так, словно ожидали, что у меня случится эмоциональный срыв, поскольку ещё несколько слез присоединилось к первой предательнице.